— По обычаю дедовскому справедливо приговоренным дается княжеская милость.
— Последнее желание! — как один человек выдохнула толпа. Гул восхищения княжеской милостью прокатился по площади и замер.
— Последнее желание, — торжественно подтвердил бирюч. — Слава нашему доброму князю!
Толпа закипела криками. Он повернулся к приговоренным, и как делал, верно, несчетное число раз по-доброму им улыбнулся.
— Ну, вот и на вашей улице праздник. Заказывайте напоследок, не стесняйтесь…
Исин набрал в грудь воздуху и проорал свое последнее желание:
— Что бы вы все сдохли!
Эти слова приняли всерьез. Кто-то позади него, в серой невзрачной одежонке, зашелестел пергаментными листами и уже через мгновение сообщил:
— Удовлетворению не подлежит! Следующий!
Следующим оказался воевода.
Были бы руки свободными Избор сорвал бы шапку с головы и брякнул бы ее оземь. Но на руках висели цепи, да и шапки на голове не оказалось. Он поклонился князю и невидимому отсюда Санциско и сказал:
— Была у меня вещь, красоты несказанной. Не так что б уж очень дорогая, но сердцу больно мила! Хотел бы перед смертью посмотреть на нее в последний раз.
За спиной вновь зашелестели страницы. Он покосился и с надрывом спросил:
— Неужто нет в вас милосердия?
Слова летели над площадью, а внутри Избора теплилась глупая надежда, что принесут ему ковчежец, откроют, и сгинет заклятье наложенное на цепи, а там… Сила продолжала вертеться в нем веселым водоворотом, летела бешеной весенней водой.
Но даже отсюда он увидел ехидную, все понимающую усмешку чужого мага. Санциско смеясь наклонился к княжескому уху и что-то зашептал. Князь сперва нахмурился, потом рассмеялся, погрозил воеводе пальцем. Тотчас у него за спиной прокричал, ставя крест на задуманной хитрости:
— Не разрешается!
— Что же за порядки у вас? — звонко крикнула Диля. — Что не попросишь — все нельзя.
— А ты проси, что можно…. Что можно все получишь! — пробурчал помощник палача, разглядывая женщин.
Взгляд бирюча остановился на Гавриле.
— Вот ты, здоровый, чего хочешь?
— Был у меня друг… — печально сказал Масленников, не сводя глаз с неба. — Умом убогий… Посмотреть бы на него напоследок, как он там…
— Делать мне нечего как еще за убогими бегать, — обиделся бирюч и повернулся к Тулице и Диле. — А у вас, девоньки?
Он плотоядно усмехнулся.
— Мужичка напоследок не желаете? Что бы приголубил. Есть тут один… — он выкатил вперед грудь и живот. — Для двоих бы расстарался…
— Попался бы ты мне неделей раньше, — процедила Диля, — уж я бы тебя приголубила…
Избор медленно, гулко рассмеялся. Его глаза бегали по площади, и по небу, в поисках обещанного знака. Исин стоял молча, ожидая чем все это кончится. Сила бродила в нем, просилась в дело. Мир кругом был прозрачен и чисто умыт, но воевода медлил, не давал знака. Что-то было в голове у него, и хазарин украдкой дернул цепь.
Птица вынырнула из-за теремной крыши и медленно взмахивая крыльями пронеслась над площадью. Ее тень, такая же безмолвная как и она сама, скользнула по зевакам, что стояли по обе стороны от лобного места в ожидании крови, по самому лобному месту, по приговоренным. Исин вскинул голову.
— Вон, Боги птичку прислали.
Он проводил ее взглядом. Блеск перьев отозвался в памяти коротким эхом, что-то разбудив там. Стараясь поймать воспоминание, он смотрел ей вслед и все-таки вспомнил. Это был орел, что на их глазах расправился с ковриком и остроголовыми, когда они прятались в лесу. Птица крутила головой, словно высматривала что-то на земле и перелетев площадь резко, свечой, ушла вверх и, развернувшись в воздухе, вновь устремилась к земле.