Бормоча это себе под нос, профессор удалился по кипарисовой аллейке. Была такая в имении для перипатетических размышлений. Доктор ничего не сказал князю, решив переговорить с профессором несколько позже, но не успел.
А на следующий день профессор исчез…
Они стояли вперемешку — военные, гражданские… Мундиры, засыпанные орденами и гражданские пиджаки со следами перхоти.
Длинный перрон вполне позволял им разобраться на кучки «по интересам», но все кто тут присутствовал ждали эшелон и, не смотря на то, что момент был определенно исторический, хотели как можно быстрее отсюда убраться. Было прохладно и даже не сыро, а по-настоящему мокро.
Маршал Петен мерз и чихал — слишком уж промозглым выдался день. Все в нем требовало повернуться к стоящему за правым плечом адъютанту и взглядом намекнуть о желательности хорошей рюмки коньяку, только намекнуть и тот бы понял, но он сдерживал себя. Все-таки исторический момент — приходилось вести себя соответственно, хотя кто знает как себя надо вести в такие моменты?
— Проклятая немецкая погода, — раздражено пробормотал он ни к кому, собственно, не обращаясь. — У нас во Франции такое просто невозможно… И это ведь почти лето, господа!
— Но мы ведь во Франции, маршал… — простодушно возразил член парламентской фракции социалистов Леон Блюм.
Маршал недовольно шевельнул усами.
— Конечно во Франции… А ветер-то откуда дует? Откуда это все?
Он неопределенно дернул рукой, словно хотел обвинить в непогоде весь белый свет — в дожде, в ветре, в злой мороси, что секла лицо. Рюмка коньяку в его воображении стала объемистей и украсилась желтым-желтым ломтиком лимона. Маршальские усы снова невольно дернулись, пытаясь ухватить воображаемый запах. Ничего…
Тьфу! Только гарь, сажа и сырость…
Хоть и досталось бошам в этот раз, а все равно битые, а продолжали вредить честным французам. Вот он мерзкий немецкий характер! Какую погоду выбрали для такого дня!
Вместо коньяка в голове возник сестрин сеттер Пижу, выбирающийся из воды, размахивающий ушами и рассеивающий вокруг себя мириады брызг… Петен передернул плечами, словно сбрасывал с них несуществующую воду.
— Собачья погода… — с чувством выругался он. — И страна проклятая! Ничего от них нет хорошего.
Депутат ни возразил, ни согласился.
Вообще-то маршал был прав. И ветер, и мелкий дождь несло из Германии. Потерпевшая недавно поражение в Мировой войне, а теперь, вдобавок, еще раздираемая и войной гражданской, она лежала совсем рядом — за мокрыми пакгаузами станции, за сочащейся влажной глиной железнодорожной насыпью, за невидимой за туманом мостом через Рейн.
Видя раздражение маршала, политик примирительно улыбнулся.
— Ну, мы же с вами знаем, что с той стороны приходит не только плохое. Давайте терпеть…
Он достал часы, посмотрел на застекленный циферблат тут же покрывшийся каплями воды.
— Я думаю недолго осталось. Хваленая немецкая пунктуальность…
За туманом что-то загудело. Депутат поднял голову, прислушался.
— Ну, вот кажется и они….
Он улыбнулся.
— Скоро прекрасная Франция станет еще прекраснее, получив золотые сережки…
— С бриллиантиками, — угодливо и со смешком добавил кто-то из свиты…
В кулуарах парламента ходили странные слухи, что в связи с намечающимися событиями решено подкорректировать в соответствии с веяниями времени изображение символа Франции — прекрасной Марианны. Предлагалось теперь изображать её с увесистыми золотыми сережками в мавританском вкусе.
— И все-таки мы совершаем ошибку, — сказал маршал, возвращаясь к какому-то старому разговору. Депутат, не убирая любезной улыбки с губ, ухитрился нахмуриться. Бесплодный спор парламентариев и военных длился с того времени работы парламентской комиссии, принявший решение о присоединении Франции к требованиям Британии и САСШ.
— Мы держали Германию за горло, а теперь отпускаем её.
Он знал, что говорил. Смиренная Версальским договором Германия не могла сделать в военной области ни единого шага, без того, чтоб об этом не стало известно союзникам из «Сердечного согласия». Контролировалось все — численность микроскопической армии и полиции, состав вооружений… А теперь, когда формальный повод — выбивание репараций удалялся из политики все становилось бессмысленным.
— Держать за горло имеет смысл живого или, по крайней мере, полуживого, а без своего золота Германия — труп.