Вряд ли кто-то из моряков американского эсминца знал, что такое антенна аппарата Кажинского, но они и не стали гадать зачем это большевики вбросили за борт огромную авоську. Все они знали, что лежит в трюме линкора и откуда взялся этот груз и оттого ничего хорошего от советов не ждали. Вряд ли кому могло прийти в голову, что по этой сетке на палубу посыплются Санта-Клаусы с подарками.
Линкор, увеличивая скорость, менял курс.
На эсминце что-то поняли.
Многоствольные пулеметы стали разворачиваться, направляя хоботы дул на дирижабль. Ждать далее было бессмысленно. Он вспомнил груду металла, в которую превратился «Владимир Ленин», тряхнул головой.
— Не мы первые начали! Первая пошла!
Акваплан вздрогнул, выбросив торпеду.
Он знал, что такую же команду произнесли, по крайней мере, четверо. Эсминцу не жить. Восемь торпед — не шутка, которую может переварить даже такое стальное брюхо.
Слишком много внимания было приковано к небу. Никто из моряков не удосужился посмотреть в море, где, оставляя за собой пенистый след, неслись на встречу с кораблем, начиненные нитроглицерином подводные хищники.
У борта вскипели взрывы. Два, потом еще два. Беззвучно, но грозно, корабль окутался дымом и, заваливаясь на бок, стал погружаться в море. Трагедии гибнущих людей отсюда было не разглядеть, но жалости к ним Платон не испытывал. Знали ведь, что за чужим пришли… Воровать…
Их, конечно, подберут, тех, кому повезет выжить, и проблем с доставкой выживших на Родину не будет. И людей вернут и линкор, что словно игрушка, привязанная за веревочку, развернулся и направился к островку с причальной мачтой.
Там американцы сдадут груз, поднятый со дна — и свободны! Пусть катятся на все четыре стороны!
Хотя, скорее всего они постараются вернуться. Где-то тут ждал своего часа еще один корабль Второй Лунной.
….Уют в комнате создали не европейский, а свой, русский! Все тут выглядело по старому, даже пахло тут настоящей Родиной — полевыми цветами, воском, и медом. Сделать из французской комнаты русскую оказалось не сложно — эмигрантов из России тут жило столько, что при желании можно было достать все, что угодно, кроме вида из окна.
Православный священник и человек под одеялом могли бы напоминать о смерти, но это была бы ошибочная ассоциация. Человек на кровати уютно посапывал, а батюшка сдержанно улыбался.
В головах спящего профессора стоял букет полевых цветов и оплывшая уже свечка. Чуть в стороне сидели на длинной кушетке и креслах трое. Они знали, что ничего не разбудит спящего, но все равно разговаривали шепотом.
— Как все прошло? — негромко спросил князь.
— Вполне удовлетворительно, — потирая руки, отозвался Апполинарий Петрович.
— Он теперь кто?
— Пока не готов сказать. В нем борются две личности. Одна пробивает другую… До его возвращения из САСШ, личности меняли друг друга через сутки, а здесь…
Он вздохнул. Чувствовал вину за то, что сейчас происходит с профессором Кравченко.
— Не представляю, как ему удалось добраться. К тому моменту, как я увидел его, он более всего напоминал пирожное «Наполеон». Слой немца, слой русского…
— И что будет, когда он проснется?
— Посмотрим… Надеюсь личности сольются в одну, или могут сосуществовать в одном сознании.
— Сколько он будет спать, доктор?
Профессор неопределенно пожал плечами.
— Не знаю. Не спрашивайте князь.
Князь тяжело вздохнул. Война предполагала потери, но когда это правило касалось близких оно почему-то казалось несправедливым. Он поднялся, нахлобучил фуражку, вскинул руку к козырьку, отдавая честь спящему.
— Надеюсь, он проснется в новом мире, где Российская Империя займет подобающее ей место! Человек, так много сделавший для неё займет в ней не последнее место.
Священник кивнул.
— Да, тут не поспоришь… Если б не Владимир Иванович..