— Теперь даже не знаю что сказать. Если большевики захотят напасть, то Мексика может как раз и стать таким местом.
Они повернулись. Фигура Госсекретаря скорбно восседавшая за шахматной доской наводила уныние.
— Пойдемте его утешим, профессор, — усмехнулся миллионер, перехватив его взгляд.
Глава 11
Ах, каким невыносимым оказалось выражение профессорского лица, когда он пришел в себя!
Доктору показалось, что перед ним не человек даже, а какой-то обиженный верблюд. Горбов, правда, не было но… На профессорском лице застыло раздражение мыслителя отвлеченного отчего-то очень важного, от чего-то такого, о чем только и стоило размышлять, сверяя собственные мысли с мудрыми книгами. Бывает такое выражение у верблюда, когда ему попадается особо сочный кусок саксаула, а тут погонщик лупит его палкой по чему-нибудь тонко чувствующему.
— Как вы себя чувствуйте?
Пациент даже пожевал губами, словно там, за щекой, зубами разгрызал неприличную реплику.
— Где я?
— В Париже.
То, что пациент не задал вопрос «кто я» доктора посчитал хорошим знаком.
— Время…
Доктор оглянулся к часам. Часы с кукушкой — такие родные для русского человека специально повесили напротив кровати, как это было в московской спальне у профессора.
— Год и месяц, — поправился профессор, показывая, что часы он уже увидел.
Когда разобрались и с этим, профессор закрыл глаза, словно более ничего его не интересовало. Минуты две доктор посидел немного рядом с ним, наблюдая, как подергивается лицо, как взлетают вверх брови, кривятся губы в иронических усмешках какого-то внутреннего диалога, но дождался одного единственного вопроса. Профессор задал его минуты через две.
— Война началась?
Пациент задал его, не открывая глаз.
— Нет, но…
Профессор вскинул руку, требуя, чтоб его оставили в покое.
Это произошло три дня назад и за это время ничего не изменилось. Доктор все время был рядом, но профессор никак на это не реагировал — он спал, ел, думал.
Если б о здоровье можно было бы судить по отдельным параметрам, то по отдельности все было в порядке — пульс, давление, тонус… Все, что доктор мог измерить находилось в пределах медицинской нормы, но вот все вместе…
Профессор разговаривал, иногда отвечал на вопросы и по некоторым словам и обмолвкам доктор сделал вывод, что они все-таки добились своего — перед ним, безусловно, была одна личность — профессор Кравченко. Однако, это был не тот профессор, боец и забияка, решившийся ради великой цели на неслыханное, а какой-то новый человек. Этот прекрасно себя чувствовал. Двух личностей, что плавали в нем, время от времени топя друг друга в его сознании уже не было, но мысли… Мысли остались.
Занятый исключительно собой, профессор теперь игнорировал мир. Его не интересовала война, не интересовали люди. Над всем этим он поднялся в вышину абстракций и простых вещей. Его интересовала только правда. В самом чистом виде…
Первые дни он внезапно принимался говорить сам с собой, и доктору повезло услышать странный монолог:
..Народ… А что это такое — «народ» — вот я народ? А князь? А эти большевики? Они что, не народ? Так ведь не может быть счастье для всех.
Может, очень даже может. Одинакового счастья для всех не хватит, но счастье-то, вот в чем штука, разное! Сигар на всех не хватит? Так и не нужно всем сигары-то. Кому сигара счастье, а кому папиросы «Ира». А кому то вообще — махорка… Получается правы большевики со своим всеобщим равенством?
А вот и нет. Не может быть равенства! Люди разные по определению — мужчины и женщины. Они черные, желтые, белые. Есть еще и желтые и красные…
Этих особенно много… Вся Россия можно сказать. У них свое понимание справедливости.
Действительно они разные, но потребности-то основные у всех одинаковые….
Ведь то, что действительно нужно человеку: воздух, вода, хлеб, это все есть у каждого. Не в 15-м веке живем! Может наука это все дать! Может!