— Добрый вечер, господа… Позвольте представиться Профессор Кравченко… С кем имею честь?
…Голос профессора прозвучал в корабле как раз в тот момент, когда Малюков и Дёготь смотрели на полтора десятка контейнеров, не представляя, как они смогут достать те крошки горючей смеси, которые плавали там, внутри. Думали над этим они давно, но решения не находилось. Невесомость, черт её побери!
Деготь вертел контейнер, внутри которого с тихим шорохом скользили по стенкам невесомые частички. Нужно было выигрывать время.
— Ба! Профессор! Давно не виделись… Вы какими судьбами?
— Федосей Петрович? Вот приятная неожиданность!
Если слух его не обманывал, то в профессорском голосе и впрямь слышалась радость.
— Да чего ж тут приятного? Опять вам белогвардейщина гипнозом голову задурила…
Профессор не стал дискутировать по этому поводу.
— Товарищ Дёготь с вами, наверное? Вылезайте оттуда, друзья мои… Ей-богу ничего плохого мы вам не сделаем.
— Так ведь и хорошего тоже…
— Ну, бросьте… Неужели мы, ученые, не поймем друг друга?
— Какой же вы ученый? Вы, профессор, диверсант… Стартовая площадка ваших рук дело?
Профессор не ответил.
— А вы говорите «ученый»… Эх, Ульрих Федорович, Ульрих Федорович… Свою же работу — и все псу под хвост пустили…
— Я не Ульрих Федорович, а Владимир Валентинович, — глухо ответил профессор. Голос его стал тверже, увереннее.
Дёготь тряс контейнер и не ответил. Федосей и сам понимал, что засыпать горючее в невесомости дело не такое простое, как может показаться. Только ведь иного выбора нет, и не предвидится.
— Я их отвлеку, мозги поморочу, а уж ты постарайся…
Дёготь сунул в широкое отверстие руку, кривя лицо, попытался горстью зацепить ту малость, что еще витала там… На глазах Федосея вместе с рукой из горловины выскользнуло облачко невесомой пыли и поплыло по воздуху.
Малюков вздохнул. Без злобы. Чего уж глупее можно выдумать, чем злиться на законы физики?
Профессор, словно подсматривал, спросил:
— Выходите, поговорим. Может быть до чего-нибудь и договоримся. Какой смысл вам там сидеть?
— А какой смысл вообще в жизни человеческой? — ответил вопросом на вопрос Федосей. В голосе его звучала растерянность — отголосок того чувства, что он сейчас испытывал. — Смысл бывает только у того, кто сделан. У вещи есть смысл, у предмета… Смысл ножа — резать, револьвера — стрелять, хлеба — утолять голод. Если, конечно, допустить, что человек кем-то сделан… В этом случае, я думаю, что смысл жизни человек не узнает никогда… Просто не сможет понять. Изначально этого нам не дано.
Профессор ухватился за эту фразу. У разговоров о смысле жизни возможно когда-то и где-то имелось начало, но вот конца им не предвиделось.
— У вас, большевика, нет смысла жизни? Не поверю…
— И напрасно… Смысла жизни нет, но есть цель! За себя и товарища Дёгтя твердо могу сказать — коммунисты-большевики видят цель жизни в том, чтоб сделать мир справедливым.
— А как же «накормить голодных»? — в меру ехидно вопросил профессор.
— А это как раз следствие всеобщей справедливости.
— Справедливость?
Федосей представил, как профессор недоверчиво качает головой.
— Уж больно неощутимая материя эта справедливость… Да и какое дело высшим силам до человеческой справедливости?