Двигатель взвыл, словно зверь, истосковавшийся по свежему мясу.
Владимир Иванович пристегнулся, стараясь не мешать товарищу, на долю которого досталось самое трудное. Сесть.
Страшно хотелось что-то посоветовать Федосею, но он стиснул зубы. И так видно было, что товарищ делает все, что можно делать, да и не так уж много возможностей у них тут было.
Чтоб занять себя и не прислушиваться к перебоям двигателя он продолжил считать про себя., параллельно думая, отчего это с ними такое приключилось… То ли профессор напоследок гадость подстроил со своими американскими друзьями, то ли само собой все так вышло — засбоила экспериментальная техника. Скорее всего последнее. Не то чтоб он не верил в черные профессорские замыслы, просто случалось и не такое с неотработанными конструкциями. Тем более если и было у американцев то, из чего они могли пальнуть им вдогонку, то вряд ли они могли попасть точно в корму. Уж больно причудливая траектория была в тот момент у аппарата.
Нельзя даже сказать, что они летели — они падали, но хорошо хоть не так быстро как камень. Двигатель работал — тормозил их, не давая превратиться железу едва летающему, в железо однозначно падающее. Корабль дрожал, точнее мелко трясся. Рев атмосферы за стенами утих, но это не сильно меняло их судьбу.
«Ставни бы открыть» — подумал Дёготь. «Наверное, можно уже?»
Товарищ его, словно прочитав мысли, скомандовал:
— Ставни!
В минуту железные щитки слетели вниз. В иллюминаторы ворвался дневной свет, процеженный сквозь неплотное облако. Можно было бы облегченно вздохнуть, но только еле-еле, не на полную грудь. Самую страшную часть пути они уже преодолели — сгореть в атмосфере им уже не грозило, однако угрозы шмякнуться о землю и сгореть там никто не отменял.
Спустя пару минут болтанки, сползши с кресла, Дёготь посмотрел вниз и все-таки облегченно вздохнул. Теперь можно было. Из голубизны неба неуправляемый корабль валился в голубизну моря, а возможно и океана — воды под ними было немеренно. Сгореть тут никак не выйдет, только утонуть. Тоже, конечно не сахар, но в этом случае все же есть надежда выплыть.
— Вода под нами! — проорал он.
Непонятно было, услышал Федосей его или нет. По лицу пилота катился пот, и не до того ему было.
— Тормози!
Нет, слышал товарищ. Посмотрел люто, крикнул в ответ.
— А я что делаю? Сколько до поверхности?
В отличие от двигателя, альтиметр работал, как полагается. В окошке цифра «три» медленно сползала уступая место двойке.
— Три километра.
— В кресло. Пристегнись!
Стекла помутнели — корабль пробивал еще один слой облаков.
— Высота?
— Полтора…
Впрочем, им-то вполне могло повезти, а вот корабль при такой управляемости был вовсе не жилец.
«Плохо некрещеному умирать, — подумал Владимир Иванович. — Нарекаю тебя «Профессор Кравченко». Туда тебе и дорога! Лети, болезный!»
За иллюминатором мелькнуло что-то коричневое, угловатое. Что это земля Федосей понял не сразу, а когда понял, стало не до разговоров.
Федосей нахлобучил шлем и зверем оглянулся. Деготь мгновенно надел свой.
Вовремя!
Корабль боком, как и летел, грянулся о воду.
Людей кинуло вбок, но тут же опять вмяло в кресла.
Удар пришелся вскользь. Оставляя за собой полосу горячего пара, яйцо, словно брошенный мальчишкой камешек, отскочило от воды и вновь взлетело. Через секунду оно вернулось на планету. В этот раз удар пришелся в левый иллюминатор. Вода выбила стекло и ворвалась в кабину. На глазах коминтерновца толстый, с дерево, и прозрачный столб ударил в стену и разлетелся пеной и брызгами. Грохот стоял такой, словно рядом палили орудия. За правым иллюминатором, погрузившиеся в соленую воду дюзы харкнули паром.
Товарищ неслышно заорал, на лбу напряглись жилы, но водяной поток выбросил его из кресла на стену. Яйцо, еще не потеряв инерции, метнулось вперед, но уже не по воздуху, а по морской глади. Словно невесомая водомерка, профессорская конструкция глиссировала несколько сотен метров, отмечая свой путь облаками пара, и в какой-то момент замерло, в секунду канув на дно.