— А когда пропал?
— Да вот и трёх дней не прошло. Притворился, что сгорел… — презрительно сказал Хайкин. — Чем только думал?
— Три дня назад? — задумчиво повторил гость. — Три?
— А второй кто?
— Второй наш, местный. Гаврила Масленников. Он в тот же день сгинул…
Не вдаваясь в подробности Хайкин рассказал гостю что в тот день произошло на княжьем дворе. Тот только плечами пожал, мол, бывает и такое. Явно для него колдун был важнее.
Держа себя за подбородок, он размышлял. Потом, явно повеселев, взглянул на хозяина.
— Гостя княжеского случаем не Митриданом звали?
— А ты откуда знаешь? — Хайкин сперва неприятно удивился, а потом обрадовано переспросил. — Он, что и у тебя отметился? Нагадил?
— Знаю потому что положено, — ответил Белоян. — Мне твой колдун тоже нужен… Может быть, в четыре глаза его поищем?
Хайкин неопределённо пожал плечами. Белоян знал много, но вот знал ли он всё? Не исключено, что ему и не полагалось знать всего. К тому же Круторог. Он как посмотрит? А может быть… Ну что за сложная жизнь у волхвов!
Заметив нерешительность хозяина, Белоян добавил, внося полную ясность.
— Ты, думаешь князь сюда по своим делам приехал?
И не дожидаясь ответа, отрицательно покачал головой.
— По моим…
Глава 16
…Мертвецов вокруг лежало штук двенадцать.
Гаврила, приподнявшись, пересчитал их для верности и поправился. Четырнадцать. Четырнадцать их было, да ещё трое раненых стонали где-то неподалёку, за кустами — то ли уползли, то ли успели убежать на поломанных ногах. Стонали они, наверное, не столько не столько от боли, сколько от ужаса, но сил пойти добить их или раны злодеям перевязать у Гаврилы не было. Он и о себе сейчас позаботится-то не мог — как всегда после действия Митриданова колдовства Масленников чувствовал себя ёжиком, что выполз на свет после зимней спячки. Напади на него сейчас парочка кузнечиков побойчее, так ещё не известно чем бы всё закончилось. Вполне могли и затоптать насмерть.
Сил идти куда-либо не было, оставалось только лежать, слушать стоны и думать, что же тут происходит.
Последние два дня он всем нутром, всей кожей чувствовал странности вокруг себя. Колдовство это было или нет, в этом он не разбирался, но что-то странное происходило.
Что-то, чему он не мог найти объяснения.
Первые три дня, что он шёл по дороге, ведущей в Экзампай, прошли спокойно, и он понемногу отошёл от ощущения беды, что обрушилось на него в Киеве. Внутри затеплилась робкая надежда, что после того, что там произошло его оставят в покое, но житейский здравый смысл с некоторой издёвкой нашёптывал, что будет-то как раз наоборот.
Так он и шёл, разговаривая сам с собой на два голоса.
Один голос робко надеялся, что всё обойдётся, что всё уже позади, а другой — резал правду матку, обещая неприятности в самом ближайшем времени, когда за него возьмутся сразу два колдуна… А то, может ещё и третий откуда-нибудь вылезет.
Как всегда в этой жизни, тот голос, что предрекал несчастья, оказался прав.
Сперва его одолел голод. С Игнациусом было хорошо, сытно. А вот теперь без товарища нужно было придумать, как извернуться — не сгинуть с голоду и не потерять мешка.
И он придумал. Из обузы мешок превратился в кормильца.
Митридановы пожитки, а, главное, Игнациусова верёвка начали кормить его не хуже, чем скатерть самобранка. Теперь, повстречав на пути деревеньку побогаче он не обходил её стороной, а заходил в корчму и, преодолев свой страх, выбирал кого-нибудь из тех, кто смотрелся побогаче. Потом невзначай заводил разговор о богатырях, сомневаясь, что в этой веси найдётся достаточно сильный человек, чтоб идти служить в Киев, в дружину к князю Владимиру. Когда раззадоренные жители, чтобы уесть пришлого задиру, приводили какого-нибудь местного силача, Гаврила, осмотрев его со всех сторон и похмыкав, предлагал, тому пробы ради, порвать Игнациусову верёвку. Сколь не пыжились здоровенные парни, но из этого состязания победителем каждый раз выходила верёвка.
После того, как это понимали и сами селяне, Гаврила с ненатуральным сожалением трепал их по плечу и утешал незадачливых искателей славы, что есть дружины и поплоше, а те, в смущении, кормили его чем-нибудь. Да ещё и с собой давали…
Жить бы так, да радоваться, но на четвёртый день начались гадкие чудеса.