Бисмарк: читать начало книги онлайн

На первых порах главной задачей Бисмарка стало привлечь к себе всеобщее внимание в палате, состоявшей из примерно 600 депутатов. Это оказалось не так сложно, как кажется на первый взгляд. Необходимо было лишь в полную силу проявить искусство красноречия и черты характера, обеспечившие ему в свое время репутацию «бешеного юнкера»: решительность, энергию, упорство в отстаивании своих интересов и готовность идти наперекор общественному мнению. Не стоит забывать и о наличии у молодого депутата могущественных покровителей — братьев Герлах, видевших в нем талантливого, подающего надежды ученика. Да и объективно в консервативном лагере, который оказался в Соединенном ландтаге в меньшинстве и вовсе не являлся созвездием талантов, выделиться было легче, чем среди либералов.

Свою первую речь Бисмарк произнес уже 17 мая — спустя всего пять дней после того, как стал принимать участие в заседаниях. В качестве повода он использовал заявление одного из депутатов-либералов, требовавших принятия конституции среди прочего на том основании, что немецкий народ, поднявшийся в 1813 году против Наполеона, был воодушевлен надеждой на политические свободы. Бисмарк со всем своим риторическим пылом обрушился на предыдущего оратора, объявив, что тот унизил национальную честь, полагая, «что злоупотребления и унижения, которые терпела Пруссия от чужаков, были недостаточны для того, чтобы кровь вскипела, а чувство ненависти к чужеземцам затмило все остальные чувства». Выступление многократно прерывалось выкриками из зала. Когда шум стал совершенно невыносимым, заглушая слова оратора, Бисмарк совершил один из тех своих жестов, которые войдут в историю: достал из кармана «Шпейерскую газету»[105] и невозмутимо погрузился в чтение — до тех пор, пока председательствующему не удалось восстановить тишину. И только потом ответил на замечание одного из своих оппонентов, заявивших, что молодой депутат не имеет права судить о событиях, свидетелем которых не был лично: «Не могу отрицать, что не жил в то время, и я всегда сожалел о том, что не имел возможности принять участие в этом движении; однако сожаление только что уменьшилось благодаря полученному мной разъяснению»[106].

Выступление молодого депутата вызвало скандал, но именно это и требовалось Бисмарку; вскоре его стали узнавать за пределами сравнительно узкого круга друзей и покровителей. Имя помещика из Шёнхаузена замелькало на страницах либеральных газет, где он выступал в роли неисправимого реакционера, стереотипного юнкера-монархиста. Бисмарк вовсе не был в обиде: именно такой образ он целенаправленно создавал в глазах как соратников, так и политических противников.

Впрочем, было бы неверно приписывать молодому, только начинающему свою политическую карьеру депутату хитрость, расчетливость и тактическое мастерство опытного государственного деятеля, каким он станет несколько десятилетий спустя. Многие биографы «железного канцлера» склонны рассматривать все его действия на политической сцене как глубоко продуманные, рациональные и идеально рассчитанные маневры. С этим трудно согласиться; Бисмарк делал свои первые шаги, он учился и, как и всякий учащийся, допускал ошибки. Выступая в строго определенном амплуа, молодой депутат ограничивал свое пространство для маневра; впоследствии это не раз осложняло ему жизнь. Сам он после первого выступления всерьез опасался, не перегнул ли палку. 17 мая 1847 года на трибуне появился не столько талантливый актер, сколько тот самый «бешеный Бисмарк», отличавшийся необузданным нравом и неизменно находившийся в центре скандала.

Опасения оказались беспочвенными. Покровители выступление одобрили, и Бисмарк продолжил с трибуны бескомпромиссно отстаивать права и прерогативы короны. 1 июня он заявил: «Прусский монарх является обладателем неограниченной власти милостью не народа, а Господа, и часть своих прав он добровольно передал народу»[107]. С неменьшим пылом он защищал и существующее общественное устройство. Так, 15 июня Бисмарк выступил против предоставления иудеям равных прав с христианами. «Я признаю, — заявил он с трибуны, — что я полон предрассудков, я впитал их с молоком матери, и мне не удастся изгнать их диспутами; потому что когда я представляю себе, что могу встретить еврея, которому должен буду повиноваться как представителю священной особы Его Величества короля, то вынужден признать, что буду чувствовать себя глубоко подавленным и униженным, что меня покинут радость и гордость, с которыми я нынче исполняю свои обязанности по отношению к государству. Я разделяю эти чувства с основной массой низших слоев населения и совершенно не стыжусь этого общества. Почему евреям не удалось в течение многих веков обеспечить себе более приязненное отношение со стороны населения, я разбираться не хочу»[108].

В этом выступлении необходимо обратить внимание на один важный момент. Бисмарк апеллировал к «низшим слоям населения» как к своим союзникам. Он был твердо убежден, что простой народ, в первую очередь в сельской местности, верен королю и не поддерживает либеральных говорунов, которые якобы заботятся о его интересах. Мысль о союзе консервативной власти с простыми подданными впоследствии красной нитью прошла сквозь всю его политическую деятельность. Бисмарк во многом позаимствовал ее у одного из главных идеологов прусского консерватизма XIX века, Фридриха Юлиуса Шталя[109], переведя из теоретической плоскости в практическую, творчески развив и дополнив.

Политическая деятельность полностью захватила Бисмарка, вызывала сильные эмоции и поглощала все его время. «Я с утра до вечера полон желчи из-за лживых и клеветнических выступлений оппозиции, из-за своекорыстной, злобной преднамеренности, с которой она отказывается признавать любые доводы, из-за безмозглой поверхностности толпы, у которой даже самые солидные аргументы ничего не стоят против банальных напыщенных фраз рейнских туристов-виноделов», — писал он Иоганне 26 мая[110]. От былой скуки окончательно не осталось и следа. Растущая популярность ласкала его самолюбие. Определенная неуверенность, существовавшая в первые недели парламентской деятельности, быстро рассеялась. «Дебаты сейчас носят очень серьезный характер, — сообщал Бисмарк невесте 8 июня. — Оппозиция делает все партийной проблемой, даже вопрос с железными дорогами. Я приобрел много друзей и много врагов, последние по преимуществу в ландтаге, а первые вне его. Люди, вчера еще не знавшие меня, и те, кого я сам еще не знаю, относятся ко мне с предупредительностью, и часто я чувствую дружеское пожатие незнакомой руки. […] Довольно захватывающими являются политические вечера вне ландтага; с наступлением темноты я возвращаюсь с конной прогулки, и направляюсь сразу в Английский дом, в Отель де Ром, где говорят о политике так страстно, что я редко ложусь спать раньше часа ночи»[111].

В эти весенние месяцы родился Бисмарк как парламентский оратор — далеко не последняя его ипостась. За свою жизнь он произнес сотни речей. Его ораторское искусство со временем стало легендарным, публика в поздние годы толпами устремлялась в парламент, чтобы послушать «железного канцлера». Многие его высказывания впоследствии стали крылатыми выражениями; самый известный пример — пресловутые «железо и кровь», о которых еще пойдет речь. Любопытно, что голос Бисмарка диссонировал с его монументальной внешностью; он был далек от громового баса, который может представить себе человек, знакомый с портретами «железного канцлера». По воспоминаниям современников, этот голос был высоким, на грани фальцета, «почти женским» и довольно тихим[112]. При попытке говорить громче он становился резким и неприятным. Речи Бисмарка вовсе не лились потоком; он часто покашливал, прочищая горло, делал паузы, подыскивая подходящее слово, — однако неизменно находил самое удачное. Даже симпатизировавший ему современник писал о том, что «Бисмарк был думающим оратором, а не таким, чья речь течет рекой»[113]. Эта манера сильно затрудняла работу стенографистов, а сам оратор в течение своей политической карьеры регулярно жаловался, что они злонамеренно искажают его слова[114].

Много позднее один из его ближайших помощников рассказывал: «Письменных заметок он почти не делал; он редко брал с собой в рейхстаг больше одного листка ин-кварто, а самые блестящие его речи являются полными импровизациями. Однако до этого он днями и неделями размышлял над отдельными поворотами и выражениями в планируемом выступлении»[115]. О «полных импровизациях» в данном случае говорить не приходится именно потому, что Бисмарк заблаговременно и тщательно продумывал свои важнейшие речи. Другой вопрос, что он никогда не читал написанный текст и был способен быстро и удачно реагировать на реплики своих оппонентов. Речь Бисмарка была всегда четко структурирована, построена по всем правилам ораторского искусства. Он часто употреблял метафоры и крылатые латинские фразы. Бисмарк любил провоцировать свою аудиторию, добиваться от нее эмоциональной реакции, и многие его выступления неоднократно прерывались возгласами из зала.

В конце июня Соединенный ландтаг, так и не оправдавший надежд монарха, был распущен. К этому моменту Бисмарк уже был довольно хорошо известен в Пруссии. 20 июня он удостоился аудиенции у самого короля, также благосклонно взиравшего на молодого защитника трона и алтаря. И политические друзья, и политические противники считали его сторонником крайней реакции, закоренелым монархистом, готовым защищать свои убеждения до последнего. Эта репутация в значительной степени соответствовала реальности. Бисмарк искренне ненавидел либеральное большинство палаты, с пренебрежением относился к парламентским институтам, выступал за сохранение прав короны и привилегий дворянства. Однако большинство современников пока не видели других его качеств — умения быстро учиться и развиваться, искать нетривиальные пути к цели, гибкости и способности идти на компромисс.

Выступления на заседаниях Соединенного ландтага были не единственными шедеврами красноречия Бисмарка, сочиненными им в эти месяцы. Иоганна, оставшаяся в Померании, довольно тяжело переживала разлуку. Ей нездоровилось, настроение молодой невесты тоже оставляло желать лучшего. Не имея возможности (или желания) вырваться из Берлина, Бисмарк писал ей длинные нежные письма, рассказывая обо всем происходившем в прусской столице в своей обычной ироничной манере. Кроме того, в этой переписке он стремился добиться большей душевной близости со своей избранницей. Ведь во многих вопросах — в частности религиозных — между ними еще оставались существенные расхождения. Иоганна изначально имела все задатки для того, чтобы стать для Бисмарка идеальной женой, но для достижения полной гармонии необходимо было приложить серьезные усилия.

В августе молодые отправились в свадебное путешествие. Через Дрезден и Прагу они добрались до Вены, которая очень понравилась Иоганне; расстраивало ее лишь недовольство супруга тем, что она слишком часто пишет своим родителям[116]. Бисмарк явно хотел, чтобы девица фон Путткамер поскорее осознала себя госпожой фон Бисмарк и рассталась со старыми привычками. Миновав Зальцбург и Инсбрук, молодожены в первых числах сентября прибыли в южнотирольский курорт Меран, откуда планировали продолжить путь в Швейцарию, а уже оттуда вернуться домой. Однако в Меране они встретили Альбрехта фон Роона и графа Фридриха фон Бисмарка-Болена[117], которые уговорили чету Бисмарков составить им компанию и отправиться в Венецию. Город дожей превзошел ожидания супругов. Бисмарк, однако, отметил для себя не только архитектурные красоты, но и большое количество солдат: чувствовалось приближение больших потрясений. Не последним аргументом для того, чтобы отправиться в Венецию, стало присутствие там короля Пруссии. Фридрих Вильгельм IV не замедлил пригласить супругов к своему столу; вдали от Берлина он уже без всякого стеснения смог продемонстрировать молодому консерватору свое расположение.

После отъезда короля чета Бисмарков также двинулась в путь. Через Швейцарию и долину Рейна они в октябре вернулись в Шёнхаузен. Здесь их ждали повседневные дела и заботы: обустройство, визиты, хозяйственные хлопоты. Молодой супруг вернулся к исполнению своих обязанностей в структурах дворянского самоуправления, осматривал дороги и плотины, порой замещал местного судью. К этому моменту Бисмарк, по всей видимости, уже осознал, что политика является его призванием. Понимал он и то, что ситуация в стране, как и в Европе в целом, стремительно меняется.

В конце февраля 1848 года всю Германию всколыхнуло пришедшее с запада известие — во Франции произошло восстание, король свергнут! Немецкие либералы и демократы увидели возможность осуществить свои мечты. На повестку дня встали вопросы создания единого германского государства и формирования конституционной монархии. Пруссию быстро захлестнуло революционной волной, Сперва начались волнения в Рейнской провинции, а 18–19 марта восстание охватило Берлин. Консервативные силы потерпели поражение: король был вынужден вывести из города войска, обнажить голову перед телами погибших повстанцев, отменить цензуру и привести к власти либеральный кабинет министров. Был обещан созыв народного представительства и скорое принятие конституции. Так началась немецкая революция 1848–1849 годов, которая во многом определила дальнейшую судьбу Бисмарка.

О событиях в Берлине молодой помещик узнал, находясь в Шёнхаузене. Его реакция была вполне однозначной и крайне жесткой: существующий порядок необходимо защитить, бунт должен быть подавлен любой ценой. Опыт Великой французской революции показывал: если не уничтожить восстание в зародыше, не проявить достаточно твердости, все происходящее довольно быстро обернется властью толпы и безостановочной работой гильотины. Необходимо было действовать решительно и энергично.

Двадцатого марта к Бисмарку явилась делегация из близлежащего городка, потребовавшая поднять на башне его усадьбы черно-красно-золотой флаг — символ революции и национального единства. Отправив делегатов восвояси, «бешеный юнкер» призвал местных жителей дать отпор смутьянам и поднял стяг цветов прусской монархии — черным крестом на белом фоне. По словам самого Бисмарка, он сперва решил сформировать отряд из крестьян, чтобы двинуться на Берлин для защиты короля. Однако, поразмыслив немного, отправился в прусскую столицу в одиночку — оценить ситуацию.

В Потсдам — королевскую резиденцию, находящуюся в паре часов езды от мятежного Берлина, — Бисмарк прибыл 21 марта. Здесь он в первую очередь встретился с военными, в числе которых был его давний знакомый майор Альбрехт фон Роон. Бисмарк призвал офицеров активно вмешаться в происходящее в столице — первой его идеей было, согласно воспоминаниям современника, «отправить эскадрон гусар по деревням во все стороны от Берлина, чтобы призвать крестьян защитить короля от городских»[118]. Надежда на единение земледельцев и короны не покидала его. Военные заявили в ответ, что могут и сами справиться с восстанием, но не хотят действовать без приказа.

Тем не менее губернатору и коменданту Берлина генерал-лейтенанту Карлу фон Приттвицу[119] помещик-энтузиаст пришелся как нельзя кстати: с его помощью можно было выполнить некоторые щекотливые миссии, оставаясь при этом в тени. Приттвиц отнюдь не возражал против применения силы к восставшим горожанам, однако ему требовалось, чтобы кто-нибудь из королевского семейства взял на себя ответственность. Бисмарк по его просьбе встретился с одним из младших братьев короля, принцем Карлом[120], находившимся в Потсдаме. Принц, однако, предпочел занять выжидательную позицию.

Затем Бисмарк отправился в Берлин, но эта поездка тоже не принесла результата. Дворец монарха охраняли патрули Гражданской гвардии, сформированной восставшими. Они попросту не пропустили молодого помещика внутрь. Не сумев встретиться с королем, Бисмарк 23 марта добился аудиенции у принцессы Аугусты — жены принца Вильгельма Прусского, младшего брата монарха. Вильгельм, пользовавшийся репутацией ярого реакционера, выступал за подавление восстания самыми жесткими методами, за что получил от народа прозвище «картечный принц» и был вынужден бежать в Англию. Аугуста, отличавшаяся от супруга весьма либеральными взглядами, осталась с детьми в Пруссии — возможно, рассчитывая на отречение Фридриха Вильгельма IV, что автоматически сделало бы ее регентшей при малолетнем сыне. По крайней мере именно такой точки зрения придерживался впоследствии Бисмарк, только в ходе аудиенции осознавший, что обратился совершенно не по адресу.

Существуют две совершенно разные версии состоявшегося 23 марта разговора. Сам Бисмарк позже заявлял, что хотел получить от Аугусты сведения о месте пребывания ее супруга, чтобы привлечь последнего к подавлению восстания в Берлине. «Она приняла меня в комнате для прислуги, сидя на сосновом стуле, отказалась отвечать на мои вопросы и эмоционально заявила, что ее долг — оберегать права сына»[121]. Принцесса же утверждала, что Бисмарк пытался побудить ее объявить короля недееспособным, сместить его и возглавить подавление мятежа. Судя по всему, ни одна из двух версий не соответствует действительности в полной мере. В любом случае можно с уверенностью предположить, что Бисмарк требовал от принцессы содействия в деле подавления революции, она же наотрез отказалась, считая своего собеседника опасным реакционером, который ввергнет королевскую семью в еще большие бедствия. В итоге неудачных переговоров Бисмарк и Аугуста стали смертельными врагами и оставались ими до конца своих дней. Впоследствии они попортили друг другу немало крови.

Конец усилиям Бисмарка положил сам король, который 25 марта прибыл в Потсдам и заявил под недовольное ворчание офицеров, что никогда не чувствовал себя более свободным, чем под защитой берлинцев. Если до этого у Бисмарка еще оставались какие-то иллюзии по поводу того, что монарх находится в плену у восставших, откуда его необходимо вызволить, то теперь они рассеялись. Разочарованный контрреволюционер убедился: король слишком мягок и слабоволен, для того чтобы дать отпор бунтовщикам. Ему не оставалось ничего иного, кроме как вернуться в Шёнхаузен. Однако Бисмарк вовсе не собирался складывать оружие: если потребуется, он будет защищать существующую систему даже вопреки воле конкретного монарха. Тем не менее у него присутствовало и определенное чувство растерянности; изменения оказались слишком стремительными и масштабными.

В начале апреля в Берлине вновь собрался Соединенный ландтаг. Единственной его задачей стало закрепить уступки, сделанные королем в марте, и принять решение о созыве прусского Национального собрания. Несмотря на то, что ландтагу был отмерен весьма короткий век, Бисмарк успел произнести речь, в которой подчеркнул неизменность своих убеждений, но в то же время заявил: «Я прощаюсь с прошлым как с покойным, которого искренне любил; в печали, но без надежды вновь пробудить его после того, как сам король бросил горсть земли на его гроб». Завершалось выступление почти примирительно: «Если действительно получится на новом пути, на который мы сейчас вступили, достичь единства германского отечества, прийти к более счастливому или даже просто законодательно упорядоченному состоянию, тогда наступит момент, когда я выскажу свою благодарность создателю нового порядка; однако сейчас это невозможно»[122].

Эти слова довольно резко диссонировали со сложившимся образом «несгибаемого реакционера». Политические противники Бисмарка увидели в них растерянность и готовность примкнуть к победителю. В свою очередь, покровители молодого политика остались весьма недовольны его «дезертирством». Сам он впоследствии пытался оправдаться, заявляя, что не чувствовал за собой права критиковать действия монарха, санкционировавшего перемены. По всей видимости, Бисмарк старался нащупать почву в новых условиях, понять, что и как еще реально спасти среди революционных потрясений. В неопубликованной статье, написанной спустя несколько недель — ее текст Бисмарк включил в свои мемуары, — он выражался еще более определенно: «Помещики, как и все разумные люди, говорят себе, что бессмысленно и невозможно пытаться остановить поток времени или заставить его повернуть вспять»[123]. Впоследствии это станет одним из основополагающих принципов его деятельности. Но лидеры прусских консерваторов к восприятию таких мыслей были пока не готовы.

Спустя несколько месяцев Бисмарку даже пришлось написать Эрнсту Людвигу фон Герлаху покаянное письмо, в котором автор заявлял, что «никогда не делал самому себе столько упреков, как по поводу моих тогдашних упущений»[124]. Однако доверие менторов возвращалось к нему лишь постепенно. Урок, вынесенный молодым политиком из этой истории, был ясен: не следует прогибаться под изменчивый мир, нужно четко стоять на своей позиции, чтобы не сесть в итоге мимо всех стульев, как говорят в таких случаях немцы.

На выборах в прусское Национальное собрание, заседания которого начались 22 мая 1848 года, шансов у Бисмарка не было, поэтому он даже не стал выставлять свою кандидатуру. Он вернулся в Шёнхаузен, где много времени проводил сидя на диване, куря сигары и мрачно размышляя о происходящем в стране. Его волосы к тому моменту уже начали редеть, а талия терять стройность. Еще весьма молодой мужчина в эти месяцы, по свидетельству очевидцев, любил надевать костюмы покойного отца, подходившие ему по размеру — не столько из экономии, сколько из протеста против всего нового, которому он противопоставлял старый добрый мир сельского юнкера.

Однако попытка отгородиться от происходящих событий стала лишь кратким эпизодом. Для Бисмарка это было время определенного переосмысления своей позиции. Ранее он выступал в защиту монарха, но король, по всей видимости, уступил революции. Чьи же интересы следовало защищать теперь? Ответ был прост: того сословия, к которому принадлежал сам Бисмарк. В действиях победивших либералов он видел в первую очередь стремление ущемить права крупных землевладельцев, а также отобрать их собственность. Против этого он намерен был бороться всеми своими силами. И Бисмарк вернулся к активной деятельности.

Характерной чертой, во многом определявшей политическую карьеру будущего «железного канцлера», являлась его способность плыть против течения, отстаивать свои идеи даже тогда, когда все, казалось, были на стороне его противников. В биографии Бисмарка есть два эпизода, когда он с небольшим количеством сподвижников, едва ли не в одиночку, почти демонстративно действовал вразрез с господствовавшими в стране настроениями и в итоге выходил победителем. Первый пришелся на революцию 1848–1849 годов, второй — полтора десятилетия спустя, после его назначения главой прусского правительства. Особенно примечателен тот факт, что его упорство не было бездумным упрямством, а скорее сознательной линией человека, уверенного в своей правоте на основе постоянного анализа происходящего и рассмотрения альтернатив. Это подтверждается тем, что Бисмарк и в первом, и во втором случае предпринимал попытки найти компромисс с большинством, не отказываясь в то же время от своей основной цели и основополагающих убеждений.

Не имея возможности проявить себя в роли парламентского оратора, летом 1848 года молодой политик взялся за перо. В условиях революции консерваторам все же пришлось позаимствовать методы противника и основать собственный печатный орган для широкой пропаганды своих идей, С 4 июля начала регулярно выходить Neue Preussische Zeitung («Новая прусская газета»). На самом верху ее первой полосы почетное место занимал Железный крест; в результате издание получило широкую известность как Kreuzzeit ting («Крестовая газета»). На идее выпуска подобного издания Бисмарк начал настаивать еще до революционных событий — в частности, свой проект он обсуждал с Леопольдом фон Герлахом в июне 1847 года — однако услышан был далеко не сразу. Впрочем, и теперь он не получил в свои руки руководство газетой — то ли из-за своей одиозной репутации, то ли из-за апрельской речи, которую покровители ему еще не простили, то ли по причине молодости. Главным редактором был назначен Герман Вагенер, впоследствии еще долгие десятилетия являвшийся одним из лидеров прусских консерваторов. Вагенер стал одним из тех политических единомышленников, с кем Бисмарк тесно сотрудничал на протяжении практически всей своей дальнейшей карьеры.

Бисмарк был с самого начала одним из ключевых авторов «Новой прусской газеты» и во многом определял лицо издания. Точное число текстов, принадлежавших его перу, не установлено по сегодняшний день: в соответствии с обычаями публицистики XIX века, имя автора часто не указывалось. Несомненно, что их количество исчислялось десятками. Перо молодого консерватора отличал тот язвительный и полемичный тон, который был характерен и для его устных выступлений. Бисмарк участвовал и в обсуждении вопросов, связанных с обликом газеты, — в частности, выступал за публикацию в ней объявлений и биржевых новостей, чтобы охватить как можно более широкий круг читателей.

Журналистской деятельностью он не ограничивался. В июле 1848 года Бисмарк принимал участие в создании Союза за короля и отечество, причем изначально рассматривал его как некую тайную структуру, члены которой должны внедряться во всевозможные общественные организации и собирать информацию об их деятельности. Концепция не была принята — союз стал головной организацией для локальных консервативных объединений, — однако эта работа помогла молодому политику преодолеть охлаждение, наступившее между ним и Герлахами после его апрельского выступления в Соединенном ландтаге.

[105] «Шпейерской газетой» (Spenersche Zeitung) ее называли по имени ее основателя Иоганна Карла Шпенера Berlinische Nachrichten von Staats- und gelehrten Sachen («Берлинские известия по вопросам политики и науки»), выходившую в Берлине в 1740–1874 годах. В описываемый период считалась полуофициальным органом прусского правительства.

[106] WIA. Bd. I. S. 139.

[107] WIA. Bd. I. S. 148.

[108] WIA. Bd. I.S, 155.

[109] Фридрих Юлиус Шталь (Stahl; 1802–1861), юрист и монархист, выходец из еврейской семьи, С 1840 года профессор Берлинского университета. С 1849 года член нижней палаты Прусского ландтага, лидер феодально-консервативной фракции.

[110] WIA. Bd, l.S. 143.

[111] WIA. Bd. I. S. 152–153.

[112] Goldberg H.-P Bismarck und seine Gegner. Die politische Rhetorik im kaiserlichen Reichstag. Düsseldorf, 1998. S. 378,

[113] Ibid.

[114] См. напр.: Kohl H. Die politischen Reden des Fürsten Bismarck (далее PR). Bd. 2. Stuttgart; Berlin, 1903. S. 108.

[115] Tiedemann Ch. v. Aus sieben Jahrzehnten. Bd. 2. Seche Jahre Chef der Reichskanzlei unter dem Fürsten Bismarck. Leipzig, 1909. S. 476.

[116] Mareks Е, Op. cit. S. 441.

[117] Граф Фридрих Александр фон Бисмарк-Болен (Bismarck-Bohlen; 1818–1894), двоюродный племянник О. фон Бисмарка, генерал кавалерии (1873). В 1848 году обер-лейтенант Гвардейского драгунского полка. В 1858–1861 годах командовал Гвардейским гусарским полком. В 1868–1871 годах комендант Берлина и шеф ланджандармерии. С 1871 года генерал-адъютант.

[118] Schweinitz Н. L. v. Denkwürdigkeiten des Botschafters General v. Schweinitz. Bd. I. Berlin, 1927. S. 33.

[119] Карл фон Приттвиц (Prittwitz; 1790–1871), генерал пехоты (1853). С 1843 года командовал 1-й гвардейской дивизией. Смарта 1848 года заместитель губернатора Берлина, и.о. коменданта Берлина и с 10 марта командир Гвардейского корпуса, с 18 марта также губернатор Берлина. В 1849 году командующий действующей армии во время Шлезвиг-гольштейнской войны. В 1849–1953 годах вновь командир Гвардейского корпуса.

[120] Принц Карл Прусский (1801–1883), 3-й сын короля Фридриха Вильгельма III, генерал-полковник в звании генерал-фельдмаршал а (1857). Смарта 1848 года инспектор 2-го армейского округа. С 1854 года генерал-фельдцейхмейстер и шеф артиллерии; благодаря его усилиям прусская артиллерия была перевооружена нарезными орудиями. В 1864–1866 годах губернатор Майнца. Участвовал в Немецкой войне 1866 года, однако в дальнейшем не занимал значимых постов из-за сложных отношений с Вильгельмом I.

[121] WIA. Bd. 8. Teil A. S. 19.

[122] WIA. Bd. I. S. 171.

[123] Ibid. Bd. 8. Teil A. S. 29.

[124] GW, Bd. 14/1. S. 109.