Бисмарк: читать начало книги онлайн

Одновременно Бисмарк принял участие в формировании Союза защиты интересов крупного землевладения, в рамках которого доминировали консервативные юнкеры, хотя были — больше для вида — представлены и крестьяне. Заседания союза, прозванного «юнкерским парламентом», прошли 18–19 августа в Берлине; здесь явственно прослеживалось желание создать противовес Национальному собранию. Бисмарк придавал союзу большое значение: «Речь идет не только буквально о существовании большей части консервативной партии, но и о том, бросятся ли король и правительство, стоящие на распутье, в объятия революции, объявят ли ее перманентной и перенесут ли ее в сферу социальных отношений»[125]. Он еще весной с трибуны Соединенного ландтага активно выступал в защиту сельского хозяйства, интересы которого, по его словам, были ущемлены в ходе революции в пользу промышленности.

Бисмарк не уставал подчеркивать единство интересов помещиков и крестьян, которые равным образом заинтересованы в благоприятной рыночной конъюнктуре, и яростно выступал против любых попыток внести разлад в отношения этих двух социальных групп, «опорочить в глазах сельского населения тех его представителей, чье образование и ум позволили бы им успешно представлять в Национальном собрании интересы земледельцев, […] возбудить искусственное недовольство против помещиков»[126]. У помещика и крестьянина, утверждал Бисмарк, принципиально общие интересы; этот тезис и в дальнейшем останется одной из основ его политической и социальной концепции. Революция в его текстах оказывалась все чаще противостоянием не монарха и бунтовщиков, а «села» и «города».

Это противостояние играло большую роль в мировоззрении Бисмарка. Именно деревня, сельская местность, была для него источником всего здорового и настоящего в германском социуме. Город он рассматривал как источник социальных болезней. Он считал, что именно сельское население образует становой хребет государства и общества. «Крестьяне и бывшие помещики всегда составляют меньшинство в численном отношении, — скажет Бисмарк в германском Рейхстаге много позже, в феврале 1885 года. — Но пусть Господь сохранит для нас два этих класса, пока Ему угодно, чтобы в нашей стране был порядок. Если они погибнут, то я боюсь, что и порядок погибнет вместе с ними»[127].

Активная организационная деятельность молодого политика помогла ему укрепить свои позиции среди единомышленников. К началу осени тень недоверия к нему со стороны Герлахов рассеялась без следа. Тем временем немецкая революция медленно пошла на спад. Конечно, внешне казалось, что перемены идут полным ходом. В Берлине заседало прусское Национальное собрание, обсуждавшее вопросы государственного устройства монархии Гогенцоллернов; во Франкфурте-на-Майне — общегерманское Национальное собрание, рассматривавшее проблему объединения страны. И в том, и в другом парламенте тон задавала либеральная интеллигенция, проходили жаркие дебаты и ощущался явный дефицит конкретных решений на злобу дня. При этом оставалось совершенно без внимания то обстоятельство, что никаких инструментов реальной власти в руках у собраний не было, и по сути единственной их опорой являлось общество, постепенно устававшее от потрясений.

Пока революция буксовала, германские монархи готовились нанести ответный удар. Вокруг Фридриха Вильгельма IV сформировался кружок военных и консервативных политиков, получивший название камарильи и представлявший собой нечто вроде теневого правительства. Во главе стоял Леопольд фон Герлах, назначенный в 1849 году генерал-адъютантом короля. Осенью 1848 года противники революции смогли перейти в наступление. На смену либеральным министрам был назначен консервативный кабинет графа Фридриха Вильгельма фон Бранденбурга. 14 ноября в прусской столице было введено военное положение. Фактически состоялся государственный переворот: прусское Национальное собрание, так и не сумевшее взять в свои руки реальную власть, было сначала отправлено из столицы в провинцию, а 5 декабря и вовсе распущено. Одновременно от имени короля была опубликована Конституция Пруссии. В соответствии с ней учреждался двухпалатный парламент (ландтаг), причем члены верхней палаты (Палата господ) назначались королем пожизненно, а нижней (Палата депутатов) — избирались населением на основе всеобщего и равного избирательного права. Ландтаг участвовал в законодательной деятельности (правда, ко-роль мог наложить абсолютное вето на его решения), но не мог влиять на формирование правительства, назначаемого монархом. Сам факт создания парламента был существенным шагом вперед по сравнению с дореволюционными временами и предоставлял Бисмарку возможность продолжить свою политическую карьеру.

Это было тем более важно, что и Фридрих Вильгельм IV, и лидеры прусских консерваторов всерьез заблуждались в отношении молодого политика. В конце июня король пригласил Бисмарка на аудиенцию, в ходе которой был вынужден выслушать от него упреки в недостаточно твердой позиции. Образ «большего монархиста, чем сам монарх» вполне сложился. Когда в конце 1848 года встал вопрос о назначении Бисмарка министром в новом, консервативном кабинете фон Бранденбурга, Фридрих Вильгельм IV категорически отверг эту идею. Согласно одной версии, его вердикт гласил: «Использовать только при неограниченном господстве штыка», согласно другой — «Красный реакционер, пахнет кровью, использовать позднее»[128]. То, что перед ними — не твердолобый юнкер, а достаточно гибкий и прагматичный реалист, не понимали ни друзья, ни враги.

Впрочем, осознавал ли это сам Бисмарк? По сути, молодой политик был сторонником «нового» консерватизма, который опирался бы на широкую социальную базу и учитывал интересы разных слоев населения. Вряд ли в его голове уже тогда сформировалась законченная концепция; скорее речь могла идти о наборе идей, довольно нестандартных с точки зрения реакционеров. Из юнкера, пришедшего в парламент защищать свои права, Бисмарк превращался в профессионального политика современного типа — гибкого, креативного, стратегически мыслящего.

Эрнст Людвиг фон Герлах называл Бисмарка «весьма деятельным и интеллигентным адъютантом Главной квартиры нашей камарильи»[129]. Пока что только адъютантом — о том, чтобы молодой политик вошел в «руководящее звено», никто не говорил; его не привлекали к обсуждению и принятию серьезных решений. Именно поэтому Бисмарк старался обеспечить себе поддержку не только «сверху», со стороны покровителей в Берлине, но и «снизу», активно контактируя с юнкерами округа Ерихов. «С сентября месяца я словно челнок курсирую между здешними местами, Берлином, Потсдамом и Бранденбургом, так что уже не могу видеть Гентинское шоссе», — писал он в декабре брату из Шёнхаузена[130]. Влияние молодого политика медленно, но верно росло, и он в целом был доволен происходящим. «Что касается политики, то там у меня все развивается в соответствии с моими пожеланиями, — писал он Иоганне, — и я благодарен Господу за то, что он доверил мне неоднократно и значительно послужить доброму делу»[131]. Во время ноябрьского переворота его активность достигла пика. Бисмарк вращался в придворных кругах, постигая сложную науку балансирования между различными силами и группами интересов.

Начало 1849 года молодой политик провел в предвыборной борьбе. Поскольку в родном округе шансов у него практически не было, ему пришлось выставить свою кандидатуру в более консервативном Бранденбурге. Здесь была обеспечена поддержка родственников жены, пользовавшихся в городе большим авторитетом. Однако и тут пришлось приложить немалые усилия, чтобы хоть немного смягчить устоявшуюся репутацию твердолобого реакционера. «Мы консервативны, да, очень, но все же не как Бисмарк», — описывал он настроения местных жителей в письме Иоганне[132].

Пятого февраля ему удалось, с трудом собрав необходимое большинство голосов, стать депутатом нижней палаты ландтага. Консерваторы составляли в ней явное меньшинство: они получили лишь 53 из 352 мест. Палата депутатов открыла свои заседания 26 февраля, однако уже два месяца спустя была распущена из-за конфликта либерального большинства с королевским правительством. Чтобы избежать новых стычек, Фридрих Вильгельм IV внес в процедуру выборов серьезные изменения. В Пруссии было установлено так называемое «трехклассовое избирательное право», просуществовавшее вплоть до 1918 года. Суть этой системы заключалась в том, что все избиратели в каждом округе были разделены на три класса в зависимости от величины уплачиваемых ими налогов. Наиболее крупные налогоплательщики, уплачивавшие треть от общей суммы поступавших в казну налогов, составляли первый класс, а масса мелких налогоплательщиков, также в общей сложности платившие треть всех налогов, — третий. Выборы были двухстепенными: каждый класс налогоплательщиков выбирал треть от общего числа выборщиков, которые, в свою очередь, избирали депутатов. В результате один голос избирателя из первого класса фактически равнялся в среднем голосам трех избирателей из второго и двадцати — из третьего. В таких условиях консерваторы, пользовавшиеся значительной поддержкой среди имущих слоев населения, смогли на июльских выборах значительно усилить свои позиции в палате.

Бисмарк, естественно, остался в числе депутатов. Его политическое кредо также было неизменным — как насмешливо писала одна из газет, в правой стене зала заседаний планируется сделать нишу, чтобы он мог сесть еще правее[133]. К существующему парламенту он относился скептически, ему было бы больше по душе сословное представительство, в котором, однако, должны быть представлены люди из всех слоев общества, в том числе малоимущих. Бисмарк полагал, что «простой народ» в массе своей консервативен и верен королю. Теперь он выступал против любых соглашений и компромиссов с либералами, на которые была готова часть Консервативной партии. Осенью, посетив вместе с сестрой могилы горожан, павших в ходе берлинских уличных боев 18–19 марта 1848 года, он писал Иоганне: «Даже мертвым я не мог простить, мое сердце было полно горечи по поводу поклонения могилам этих преступников, на которых каждая надпись кричит о «свободе и праве» — насмешка над Богом и людьми»[134].

В это время Бисмарк окончательно отказался от сельской жизни: вслед за Книпхофом Шёнхаузен был в июле 1849 года сдан в аренду. В распоряжении семьи до 1851 года оставался только господский дом, но и он использовался нечасто. Бисмарк даже задумывался о продаже имения, поскольку финансовое положение оставляло желать лучшего; однако такой шаг поставил бы под угрозу его социальный статус, что было недопустимо. Как бы то ни было, больше половины дохода от арендных платежей приходилось использовать для покрытия старых долгов.

За политическими баталиями семейная жизнь, казалось, несколько отошла на второй план. Пока Бисмарк активно боролся против революции, беременная Иоганна оставалась в поместье. 21 августа 1848 года у супругов родился первенец — дочь Мария. «Я рад, что первый ребенок — девочка, но даже если бы это была кошка, я благодарил бы Господа на коленях в тот момент, когда Иоганна разрешилась от бремени», — писал он свекру[135]. Осень Иоганна и Мария провели в Шёнхаузене. Отто даже пытался в какой-то момент привлечь жену к своей деятельности, поручив ей небольшую агитационную работу, однако потерпел неудачу. Иоганна явно не стремилась становиться политической сподвижницей супруга (который, впрочем, совершенно на этом не настаивал). Она нуждалась в поддержке, которую Отто не всегда мог ей предоставить. Поэтому значительную часть времени Иоганна находилась в Рейнфельде, в имении своих родителей.

Весной 1849 года семейство переехало в Берлин. Правда, жить им приходилось в довольно стесненных условиях. Половину съемной квартиры занимала Мальвина со своим мужем Оскаром фон Арнимом, который также являлся депутатом ландтага. Три комнаты, которые достались семейству Бисмарков, имели отдельный вход. Тем не менее Иоганну угнетала жизнь в одной квартире с сестрой мужа — тесная связь между Мальвиной и Отто, несмотря на свой родственный характер, заставляла ее ревновать. Как и всегда в дальнейшем, она не показывала своей ревности, от чего, вероятно, страдала еще больше.

Летом Иоганна уехала в Шёнхуазен, а Бисмарк жил у своего друга Ганса Гуго фон Клейста-Ретцова. Осенью он снова снял для семьи небольшую квартиру на Беренштрассе. 28 декабря 1849 года у супругов родился сын Герберт. Иоганне жизнь в большом городе с маленькими детьми вскоре окончательно надоела, и она в начале 1850 года уехала к родителям в Рейнфельд. И мать, и дети часто болели; Бисмарк ходил к врачам, а потом в письмах передавал жене их советы. Процесс сепарации Иоганны от родителей явно затягивался, однако поделать с этим молодой супруг ничего не мог: приходилось расставлять приоритеты, ведь политика властно требовала его постоянного пребывания в гуще событий. В свою очередь, его жене приходилось привыкать к тому, что сельской идиллией их семейная жизнь не станет и государственные дела будут занимать львиную долю времени и сил ее Отто. По всей видимости, смириться с этим она смогла далеко не сразу.

После отъезда жены Бисмарк снял меблированную комнату, а затем маленькую квартиру на той же Берен-штрассе. До лета 1851 года супруги виделись лишь эпизодически. Бисмарк пытался хотя бы отчасти компенсировать свое отсутствие частыми длинными письмами, в которых подробно передавал жене все новости и рассказывал о своих чувствах к ней. «Любимая, сжалься и напиши мне, — начинается одно из его писем. — Я уже шесть дней не получал весточки от вас. (…) Я писал не реже, чем раз в два дня, иногда каждый день, но сегодня уже 14-е, а твоих писем нет и следа. Мой ангел, ты говорила, что хотела бы, чтобы я прочувствовал твое одиночество; но тебе явно не так одиноко, как мне, иначе ты не оставила бы меня без весточки так надолго. […] Я так беспокоюсь за вас, что могу только сидеть у камина, смотреть в затухающий огонь и думать о тысячах вариантов болезни, смерти, почтовых неурядиц и планах внезапной поездки»[136].

Один из современников описывал Бисмарка в те дни как высокого грузного мужчину с рыжими бакенбардами, приплюснутым носом, насмешливой улыбкой над тяжелым подбородком и ясными умными глазами[137]. Несмотря на полухолостяцкий образ жизни, молодой семьянин начал заметно полнеть — сказывалась тяга к нездоровой по сегодняшним меркам пище. Однако Бисмарк все еще находился в отличной физической форме, был бодр и энергичен.

История революции подходила к концу, но потрясения на этом не заканчивались. На первый план в Пруссии вышла германская политика. Весной 1849 года обще германское Национальное собрание во Франкфурте-на-Майне приняло наконец конституцию нового немецкого государства. Однако реальных ресурсов для того, чтобы воплотить свой проект в жизнь, у франкфуртских парламентариев уже не было. В последней отчаянной попытке спасти ситуацию Национальное собрание обратилось в апреле к королю Пруссии, предложив ему корону германского императора. Фридрих Вильгельм IV ответил отказом, заявив, что не собирается принимать власть из рук бунтовщиков. Судя по всему, король Пруссии прекрасно понимал, что вступать в союз с Национальным собранием слишком рискованно; в Петербурге и Вене вряд ли обрадуются подобному шагу.

Инициатива франкфуртского Национального собрания 21 апреля стала предметом обсуждения в Прусском ландтаге. Взяв слово, Бисмарк четко и недвусмысленно обозначил свою позицию, совпадавшую со взглядами большинства консерваторов. Пруссия, заявил он, не имеет права растворяться в Германии, она должна в первую очередь сохранить себя. Прусская и общегерманская конституции в их нынешнем виде сосуществовать не могут; пожертвовать первой ради второй значило бы пойти наперекор интересам монарха и всей страны. «Германского единства хочет каждый, кто говорит по-немецки, — завершил он свою речь, — но я не желаю его при такой конституции». Пруссия должна «быть в состоянии диктовать Германии законы, а не получать их от других». Завершение речи звучало весьма эффектно: «Франкфуртская корона может быть весьма блестящей на вид, однако золото, которое придаст ей истинный блеск, она может приобрести только за счет того, что в нее будет вплавлена корона прусская. Однако я не верю, что переплавка в форму этой конституции будет удачной»[138].

Именно такой была на тот момент позиция Бисмарка в германском вопросе: объединение страны, если уж ему суждено состояться, должно происходить под верховенством Пруссии, в соответствии с прусскими интересами и по инициативе прусской монархии. Летом 1849 года в одном из писем супруге он заявил: «Этот вопрос будет решен не в парламентах, а дипломатией и оружием. Все, что мы обсуждаем и решаем по этому поводу, имеет не больше значения, чем ночные мечтания сентиментального юноши, который строит воздушные замки и думает о том, что некое нежданное событие сделает его великим человеком»[139]. Будучи реалистом, Бисмарк прекрасно понимал: объединить Германию вопреки воле немецких элит и соседних держав невозможно, если не прибегать к таким революционным средствам, которые не оставят камня на камне от существующего социального порядка. А платить такую цену за германское единство он был совершенно не согласен.

Вопрос о прусской и/или немецкой идентичности Бисмарка и сегодня остается спорным. Долгое время «железного канцлера» исходя из политической необходимости рисовали пламенным немецким патриотом, сторонником национального единства. К созданию подобного образа на более поздних стадиях своей карьеры приложил руку и он сам, заявляя, что в его груди «бьется немецкое сердце»[140]. Однако к заявлениям Бисмарка нужно относиться с осторожностью: слишком часто они диктовались целями и задачами текущего момента.

Бисмарк, несомненно, считал себя немцем — как минимум в языковом и культурном плане. Сама идея «немецкой нации» воспринималась им как совершенно естественная. Но по крайней мере в середине XIX века он являлся немецким националистом в гораздо меньшей степени, чем прусским патриотом. Интересы прусского государства были для него первичны, национальное единство находилось в лучшем случае на втором плане. Германия виделась ему, по сути, увеличенной в своих размерах Пруссией; достичь же этой цели следовало либо на основе соглашений с другими германскими монархами, либо — при благоприятных к тому обстоятельствах — силой оружия. Вопрос о том, в какой мере Бисмарк вообще на данном этапе своей карьеры считал объединение Германии первоочередной задачей, остается спорным. По его собственным более поздним рассказам, еще в студенческие годы он поспорил с однокашником на 25 бутылок шампанского, что через двадцать лет Германия станет единой; однако современные биографы сомневаются в правдивости этой истории[141].

В сентябре 1849 года, выступая в парламенте, Бисмарк заявил: «То, благодаря чему мы удержались, — как раз специфическое пруссачество. Этот остаток многократно поносившегося закоренелого пруссачества пережил революцию: прусская армия, прусская казна, плоды многолетнего разумного управления и та живая связь, которая существует в Пруссии между королем и народом. Это приверженность прусского населения к своей династии, это старые прусские добродетели — честь, верность, послушание и храбрость — которые пронизывают армию от ее костяка, офицерского корпуса, до самого юного рекрута. […] Мы — пруссаки и хотим остаться пруссаками»[142]. И, взяв слово еще раз: «Уважаемый оратор назвал меня заблудшим сыном Германии. Я думаю, это замечание носит глубоко личный характер. Господа! Моя Отчизна — Пруссия, я не покинул ее и не собираюсь покидать»[143]. В сложившихся условиях, утверждал Бисмарк, необходимо в первую очередь заботиться об укреплении позиций Берлина на европейской арене, а это значит — избегать любых авантюр.

И все же такая авантюра была предпринята. Мысль о создании единого государства под главенством Пруссии была вовсе не чужда Фридриху Вильгельму IV. В этом его поддерживал один из ближайших советников, Йозеф Мария фон Радовиц[144]. Выходец из венгерской католической семьи, чужак в прусских придворных кругах, он являлся по сути талантливым мечтателем, имевшим большое влияние на столь же увлекающегося и романтичного монарха. Блистательный оратор, он обладал сильным даром убеждать собеседников. Тем не менее король был его единственной опорой, отношение к Радовицу со стороны других представителей политической элиты оставалось более чем скептическим. Его обвиняли в бездарности, нежелании и неумении видеть реальность и злоупотреблении доверием короля. Бисмарк в письме брату называл Радовица «злым гением Пруссии»: «Он приносит несчастье всему, до чего дотрагивается»[145]. Тот, впрочем, не оставался в долгу, назвав однажды самого Бисмарка «невоспитанным мальчишкой»[146].

В любом случае момент для выступления е инициативой реформы Германского союза был выбран на первый взгляд довольно удачно. Революция уже пошла на спад, но внушенный ею ужас заставлял правителей малых и средних германских государств стремиться к сближению с сильной прусской монархией, которая гарантировала бы им короны. Австрия, со стороны которой следовало ожидать основное сопротивление реформе, была занята собственными проблемами — в Венгрии полыхало восстание, грозившее разрушить монархию Габсбургов.

Проект Радовица предусматривал создание конфедерации германских государств во главе с королем Пруссии, с единым парламентом, выборы в который проходили бы на основе трехклассового избирательного права по прусскому образцу. Эта конфедерация не должна была включать в себя Австрию, однако предполагался союз с монархией Габсбургов для совместной борьбы против революции. В мае 1849 года королевства Пруссия, Саксония и Ганновер договорились совместно продвигать прусский проект — образовался так называемый Союз трех королей. Малые германские государства присоединились к нему довольно быстро, однако крупные игроки вроде королевств Бавария и Вюртемберг, традиционно опасавшиеся прусского доминирования, решительно воспротивились формированию конфедерации под эгидой Берлина.

Бисмарк оказался в сложной ситуации. С одной стороны, он был убежденным противником проекта, в котором видел опасное заигрывание с революционерами. Он считал, что король Пруссии должен не любезничать с либералами, а бросить на чашу весов военную мощь своей державы и навязать остальным свои правила игры. С другой стороны, молодой политик не мог открыто выступить против монарха и его правительства, интересы которых последовательно защищал на протяжении всей своей парламентской деятельности. В итоге ему пришлось лавировать. Его статьи в «Крестовой газете», критикующие проект конфедерации, публиковались анонимно и вызывали недовольство короля. Как говорил впоследствии Герлах, также критически относившийся к Радовицу, если бы Фридрих Вильгельм IV узнал, кто был автором текстов, на дальнейшей карьере молодого консерватора можно было бы ставить крест. 6 сентября Бисмарк выступил в ландтаге с речью, в которой пытался проскользнуть между двух огней, одновременно критикуя действия правительства и в то же время не давая повод заподозрить себя в нелояльности к монарху. Он говорил о том, что прусский парламент должен играть большую, если не решающую роль в определении внутреннего устройства будущей конфедерации — так, чтобы на общегерманском уровне не оказались бы приняты решения, не соответствующие интересам Пруссии. Любую политику в германском вопросе необходимо проводить, исходя из существующего соотношения сил, чтобы не превратиться в заложника чужих интересов. В своем выступлении Бисмарк обратился к образу Фридриха Великого, который, по его мнению, выбрал бы один из двух вариантов поведения — либо в союзе с Австрией восстановил бы прежний порядок, либо подчинил бы себе Германию, если необходимо, с применением силы. Какой из этих вариантов кажется лично ему более предпочтительным, оратор не уточнил, однако было очевидно, что проект конфедерации он не считал оптимальным[147].

Эта речь сыграла серьезную роль в политической карьере Бисмарка. Если раньше он занимался в основном чисто прусскими сюжетами, то теперь позиционировал себя в качестве эксперта по германскому вопросу. Фактически речь 6 сентября стала для молодого политика первым реальным шагом на пути к дипломатической карьере.

Пока прусский проект буксовал, международная ситуация стремительно менялась. Австрия при помощи России потушила венгерский пожар и — опять-таки с российской поддержкой — готовилась восстановить свои позиции в Германии. Фридрих Вильгельм IV и Радовиц, однако, упорно не желали принимать во внимание изменившиеся реалии. Компромиссные предложения Вены были отвергнуты. В январе 1850 года были проведены выборы в парламент конфедерации, который собрался 20 марта в Эрфурте, чтобы принять конституцию. Работа палаты продлилась чуть больше месяца и окончилась вполне успешно, но к этому моменту уже не имела реального значения — Австрия активизировала свои действия в германском вопросе, и недавние союзники начали один за другим откалываться от Пруссии.

Бисмарк вошел в число депутатов Эрфуртского парламента и даже был избран его секретарем (Schriftführer). Он и здесь принадлежал к консервативному меньшинству, открыто высказывая скептическое отношение к проекту конфедерации. В первую очередь он критиковал положение, которое отводилось Пруссии в центральных органах власти — явно несоразмерное, по его мнению, реальному соотношению сил. В верхней палате парламента ей, например, принадлежал лишь один голос из шести, хотя ее население составляло 80 процентов жителей всей конфедерации. Правители малых государств могли тем самым «вынудить короля Пруссии против своей воли следовать их решениям и исполнять их, так что этот могущественный монарх окажется исполнителем чуждой воли в своей собственной стране», — заявил Бисмарк с парламентской трибуны 15 апреля[148]. Учитывая реальную расстановку сил, эти соображения выглядели довольно надуманными и использовались только для того, чтобы каким бы то ни было способом торпедировать опасный проект.

[125] WIA. Bd. I. S. 190.

[126] Ibid. Bd, 8. Teil A. S, 29.

[127] PR. Bd. II. S. 20.

[128] Schmidt R. Op. cit. S. 38.

[129] Gerlach E. L. v. Aufzeichnungen aus seinem Leben und Wirken 1795–1877. Bd. 2. Schwerin, 1903. S. 27.

[130] WIA. Bd. I. S. 198.

[131] Bismarck О. и Fürst Bismarcks Briefe… S. ПО.

[132] GW. Bd. 14/I. S. 130.

[133] Schmidt R. Op. cit. S. 39.

[134] Bismarck О. v. Fürst Bismarcks Briefe… S. 144.

[135] WIA. Bd. I. S. 187.

[136] GW. Bd. 14/I. S. 173–174.

[137] Richter W. Öp. cit. S. 59.

[138] WIA. Bd. I.S.213.

[139] Ibid. S. 228.

[140] WIA. Bd. 4. S.201.

[141] Norm C. Bismarck. Ein Preuße und sein Jahrhundert. München, 2015. S. 81.

[142] PR. Bd. I. S. 113–114,

[143] Ibid. S. 117.

[144] Йозеф Мария фон Радовиц (Radowitz; 1797–1853), личный друг короля Фридриха Вильгельма IV, генерал-лейтенант. В 1848–1849 годах депутат франкфуртского Национального собрания; в сентябре-ноябре 1850 года министр иностранных дел. С 1852 года генерал-инспектор военно-учебных заведений.

[145] GW. Bd. 14/I. S. 152.

[146] Engelberg Е. Op. cit, S. 353.

[147] WIA. Bd. I. S. 235–242.

[148] WIA. Bd. I.S. 287.