Либерализм как слово и символ. Борьба за либеральный бренд в США: читать начало книги онлайн

Когда газеты сообщали об этой речи, о либерализме, конечно, не упоминалось. Обычно в статьях можно было только прочитать, что Гувер поддерживает американскую систему, — нечто, не поддающееся определению250.

Вероятно, Гувер еще не осознал преимуществ положения, при котором он имел возможность приложить либеральный ярлык исключительно к своей собственной политической философии. Допустимо и иное (и, я думаю, вполне обоснованное) объяснение очевидного отказа Гувера от использования «либерального» символа; как было показано в главе 1, этот символ еще не стал значимой политической меткой. Метка существовала, и интеллектуалы, как и большинство политиков, осознавали это и время от времени его использовали: однако в обыденной речи термин еще не стал важным символом. Следовательно, для Гувера было бы странным делать на нем большой акцент.

Мы рассмотрели обстоятельства, в которых влиятельный журнал «Нью рипаблик», ориентируясь на британскую либеральную партию, ввел в американскую политику термин «либеральный». После того как это произошло, некоторые левые, или протестные, организации восприняли термин, в то время как люди, которых мы сегодня назвали бы консервативными, возражали против такого нового использования слова «либеральный» в Америке. Редакционные статьи «Нью-Йорк таймс» и президент Гувер отказались — но не категорически — от того, что, как они полагали, было неправильным употреблением освященного веками слова. Разумеется, все эти события были весьма незначительными по своему масштабу и явились подготовкой к гораздо более широкой дискуссии о либерализме, которая развернулась в 1930-е годы.

Глава 4. Великий спор: 1932—1940 гг.

Противники: Гувер и Рузвельт

Герберт Гувер был, несомненно, видным прогрессистом. Будучи членом Республиканской партии, он сделал взнос в избирательную кампанию Теодора Рузвельта и в 1912 г. публично поддержал созданную им «Партию сохатого»251. Во время Первой мировой войны Гувер заслужил уважение таких людей, как Луис Брандейс и Вудро Вильсон, — в первую очередь благодаря налаженной им системе помощи американцам, оказавшимся в трудном положении в Бельгии, и затем благодаря его деятельности по организации помощи этой стране. К 1918 г. Гувер пользовался такой общенациональной репутацией прекрасного продовольственного военного администратора, что имя его было у всех на устах252. В 1920 г. Луис Брандейс и «Нью рипаблик» начали кампанию за избрание Гувера президентом253. В это время Франклин Рузвельт писал о Гувере: «Он, конечно, явление удивительное, и я хочу, чтобы мы выбрали его президентом Соединенных Штатов. Лучшего и быть не может»254. В 1920-е годы, когда страна терпела президентство Уоррена Гардинга и Калвина Кулиджа, когда прогрессизм исчез из Белого дома и потерял большинство в Конгрессе, Гувер рассматривался как один из приверженцев прогрессизма в национальном правительстве255, 256.

Вместе с тем Гуверу был присущ трагический недостаток. Большой поборник прогресса, большой инженер257 и большой гуманист, Гувер был и большим догматиком. Он составил себе очень ясное представление о том, что такое прогрессизм; отступить от этого представления хоть на шаг значило для него повести себя совсем не по-американски. Гувер использовал бы президентскую власть отрицательным образом — например, традиционно проводил бы в жизнь антитрестовское законодательство, — но отнюдь не стремился бы использовать такую власть позитивно — например, чтобы обеспечивать людей пищей258. В 1931 г. он заявил, что крайне нуждающиеся должны быть накормлены, но эта забота о них — добровольная и частная обязанность: «…если мы начнем ассигнования такого рода, мы не только повредим нечто неизмеримо ценное в жизни американского народа, но и подрубим корни самоуправления»259.

Гувер на практике применял то, что проповедовал. В годы Первой мировой войны он пытался перевести Продовольственное управление Вильсона по возможности на добровольную основу260. Впоследствии, будучи министром торговли, он склонял Гардинга убедить сталелитейные компании согласиться на восьмичасовой рабочий день. Заметим, что сталелитейные компании согласились на восьмичасовой рабочий день; Гувер не добивался закона, регулирующего рабочее время, а настаивал на добровольном регулировании261. Позднее, при Кулидже, Гувер как министр торговли учредил около 2000 добровольных торговых ассоциаций, чтобы помочь малому предпринимательству, — ассоциаций, которые теоретически могли «устанавливать моральные кодексы, вводить стандарты на продукцию, определять эффективность и накапливать значительные сбережения». На практике многие члены добровольных ассоциаций не придерживались их устава, как вскоре обнаружил глава Американского совета по строительству Франклин Рузвельт262.

Рексфорд Тагвелл подытожил свою характеристику личности Гувера словами: «Гувер был вовсе не инженером в каком-либо фактическом смысле, а человеком принципа… По его понятиям, государственная помощь безработным, к примеру, мало чем отличалась от коммунизма»263.

Если Гувер был догматиком, то Рузвельт проявлял гибкость. Так, например, с одной стороны, Рузвельт верил в необходимость экономии государственных средств: будучи губернатором штата Нью-Йорк, он возражал даже против столь малых расходов, как посуточная оплата работы членов Комиссии по уничтожению москитов в округе Нассау264, а в 1932 г. с энтузиазмом воспринял пункт платформы демократической партии, касающийся экономии265. Но, с другой стороны, в том же году он утверждал: «Я убежден, что мы находимся на пороге коренного изменения в экономическом мышлении народа… Страна нуждается в неустанном смелом экспериментировании, и, если я не ошибаюсь относительно ее настроя, страна требует его… Главное — попытаться что-то сделать»266.

И Гувер, и Рузвельт перенимали методы, которыми пользовались прогрессисты, управляя экономикой в период Первой мировой войны, но Рузвельта не связывали догмы Гувера. И Гувер, и Рузвельт готовы были «назвать эти меры добровольными — но в противоположность Гуверу… [Рузвельт] был не прочь проявить жесткость и придать им обязательный характер, прибегнув к принуждению. Добровольные методы работали неважно»267.

Рузвельт и Гувер принадлежали к одной и той же школе социально-политической мысли, доминировавшей в 1930-е годы. Гувер и его сторонники категорически возражали против нарушения Рузвельтом догмы, согласно которой правительство совершает ошибку, если действует позитивно268. Гувер был, конечно, не Герберт Спенсер, но отличался таким же фанатическим рвением: он и его единомышленники доказывали, что программа Рузвельта является преддверием социализма, или, хуже того, что она и есть социализм, скрывающийся под маской либерализма.

Рексфорд Тагвелл отмечал, что и Гувер, и Рузвельт «рассматривали себя как либеральных сторонников капитализма, даже если определение Рузвельта подразумевало государственное планирование и управление. Расходились они в вопросе инструментальности: что — цель, а что — средство и чем соответственно можно и нужно руководить, а что следует считать неприкосновенным. Пусть это кажется слишком узким полем для столь грандиозного сражения, тем не менее развернулось оно именно здесь»269. В настоящей главе мы рассмотрим определенные элементы этого сражения, которое для подавляющего большинства людей закончилось, а именно — мы исследуем попытку Гувера сорвать с Рузвельта маску либерала.

Рузвельту нужен символ

Чтобы на деле приступить к «неустанному смелому экспериментированию», президент Рузвельт должен был завладеть каким-нибудь благозвучным символом, который помог бы отразить ожидаемую критику его программ как «коммунистических» или «социалистических». Как заметил Тагвелл, для того чтобы получить поддержку в своей борьбе против перемен, реакционеры должны были обвинить «своих противников либо в мошенничестве, либо в политическом отступничестве, с тем чтобы затем иметь возможность с негодованием утверждать собственное моральное превосходство». «Однако политическая машина работает по своей собственной логике, и обвинения оппонентов в мошенничестве были инструментом реформаторов, — продолжает этот советник Рузвельта. — При этом обвинения реформаторов в политическом отступничестве являлись отличным полемическим ресурсом для их противников. В XX в. “красные” стали тем, чем в Средние века были еретики. Они воспринимались как реальная угроза… Опасность получить ярлык “красного”, со всеми вытекающими отсюда последствиями, заставила Рузвельта поостеречься объявлять какую-либо цель помимо “сохранения капитализма”, т.е. пойти на определенную сдачу позиций, к чему вынуждены были присоединиться и другие прогрессистские лидеры»270. ФДР обладал достаточно тонким политическим чутьем, чтобы понять, что в Соединенных Штатах ярлык «красный» или хотя бы «социалист» — это знак позора. В США «социалист» неодобрительное слово в силу существования в Америке того, что Луис Харц называет нашей либеральной традицией271. Так как в Америке никогда не было феодализма, здесь не сформировалась аристократия с идеологией, поддерживающей ее привилегии, и, следовательно, никакие крайне левые не могли развиться в оппозицию. Там же, где в политике появляются крайне левые, для обоснования своей позиции они создают собственную идеологию, которая базируется на принципах, противоречащих убеждениям аристократии. В США торизм и социализм, а также слова-символы, обозначающие обе эти доктрины, воспринимаются как неестественные и чуждые. Распространяя американскую либеральную традицию на Новый курс, Харц замечает: «Если бы Рузвельт сказал “мы должны выйти за пределы того, что писал Локк, но при этом не заходить так далеко, как Маркс” и переформулировал концепцию Локка в “американизм”, который, конечно, был здесь ее смыслом, он оттолкнул бы от себя многих своих сторонников… “Американизм” был евангелием, был тем самым, что сделало социализм чуждым, и любое сознательное посягательство на него… вызывало острое чувство неприятия»272. Поэтому Рузвельт нуждался в подходящем символе, чтобы оправдать свою новую политику, избегая термина «социализм».

Рузвельту выгодно было завладеть привлекательным, «передовым» словом также и для противодействия силе консервативных символов, создававшихся в обществе годами. И Рексфорд Тагвелл, и Термонд Арнольд перечислили ряд «священных слов», захваченных консерваторами. «Индивидуализм», полагали Тагвелл и Арнольд, использовался некоторыми из них в качестве предлога, чтобы не заботиться о неимущих; «независимость» бралась на вооружение, чтобы воспрепятствовать вступлению трудящихся в профсоюзы; а «свободу и отсутствие ограничений» кое-кто из них ухитрялся толковать в том духе, что корпорации — это некие индивиды, которых надо защищать любой ценой. «Право заключать договоры» означало, что Конгресс нарушил Конституцию, установив минимальную заработную плату для женщин и детей, работающих в Вашингтоне (округ Колумбия)273, 274.

Рузвельт должен был противодействовать этим старым священным словам, отчасти определяя их по-иному, отчасти используя новый символ. Ему необходимо было уяснить функции символов, чтобы, выражаясь словами Термонда Арнольда, «вызвать у людей такой же энтузиазм относительно разумных вещей, какой они испытывали в прошлом относительно безрассудных и разрушительных предприятий». Недостаточно было того, чтобы правительство помогало неимущим, поощряло членство в профсоюзе или поддерживало страхование от безработицы: эти меры, которые могли быть оправданы на прагматическом или на гуманитарном основании, Рузвельт должен был оправдать и на символическом уровне. Как ясно сознавал Арнольд, «те гуманитарные ценности, которые были воплощены во многих институтах, созданных Рузвельтом, и которые не позволяли нам отказаться от этих институтов, следовало связать с некой теологической структурой, способной дать нам покой и уверенность в будущем»275.

Третья главная причина, по которой для Рузвельта было особенно важно идентифицировать себя с помощью термина, имеющего благоприятные коннотации, состояла в том, что он мог использовать это слово-символ, чтобы получить поддержку на выборах от тех, кто не был сторонником Демократической партии. Рузвельту требовался политический символ, который позволил бы избирателям мыслить в иных понятиях, нежели «республиканец» или «демократ». Ассоциируя его политику не со словом «демократический», а с таким словом, как «либеральный», сочувствующий республиканец легче оправдал бы свое голосование за ФДР, поскольку мог бы мысленно сказать себе: «Я за Рузвельта не потому, что он демократ, а потому, что он либерал». Рузвельт использовал этикетку «либеральный», чтобы противодействовать значимому фактору партийной идентификации.

Должно быть, Рузвельт полностью отдавал себе отчет в том, что его партия находится в явном меньшинстве. В 1920 г. кандидаты от Демократической партии на президентских выборах (когда Рузвельт баллотировался в вице-президенты) получили только 34,1% общего числа голосов. Четырьмя годами позже эта цифра опустилась еще ниже, до 28,8%, а в 1928 г. демократы, хотя и добились увеличения числа поданных за них голосов, все-таки потерпели серьезное поражение, набрав всего 40,8%276. Все политики обычно обращаются также и к избирателям, не принадлежащим к их партии, но для Рузвельта было принципиально важно завоевать как можно больше голосов республиканцев.

Будучи губернатором штата Нью-Йорк, Рузвельт отдал прямое распоряжение своему спичрайтеру Сэмюэлу Розенману никогда не критиковать республиканцев и даже Республиканскую партию, так как это оттолкнуло бы от него многих республиканцев, в чьих голосах он нуждался. Рузвельт, который придерживался этой линии поведения на протяжении всей своей карьеры, разъяснял Розенману: «Тысячи людей, называющих себя республиканцами, думают о правительстве так же, как вы и я. Они записались в республиканцы, потому что в их семьях поколение за поколением все были республиканцами… Поэтому никогда не критикуйте республиканцев или Республиканскую партию, а только республиканских лидеров. Тогда любой избиратель из республиканцев, услышав такую критику, скажет себе: “Ну, это он не обо мне, я ведь не верю в то, во что верят там, в Олбани, Мейчолд, Магиннис, Найт и другие реакционеры”»277.

Эта стратегия позволяла Рузвельту не отталкивать автоматически избирателей-республиканцев, однако, чтобы победить на президентских выборах, он должен был республиканцев привлечь. Значит, логическим продолжением стратегии ФДР должно было стать введение термина, маркирующего представления Рузвельта о государственном управлении и вместе с тем не настолько связанного с Демократической партией, чтобы его нельзя было использовать для привлечения республиканцев. Понимая это, Рузвельт прямо заявлял: «Я всегда был убежден, и часто говорил, что моя партия может добиться успеха на выборах, только если будет оставаться партией воинствующего либерализма… Есть огромное множество независимых избирателей, не расположенных вступать ни в какую партию, чьи социально-политические взгляды определенно являются либеральными и чьи голоса могли бы быть отданы за либеральных кандидатов. С другой стороны, миллионы избирателей — сторонников Республиканской партии, по каким-то причинам объединившихся под консервативным республиканским руководством, — все-таки последовательно голосовали за тот тип управления и за тех кандидатов, которые выступают под знаменем либерализма»278.

Президент Рузвельт осознавал: чтобы надежнее защитить себя от обвинений в том, что он «красный», чтобы лишить ореола консервативные символы, чтобы воодушевить мужчин и женщин на претворение в жизнь его программы и расширить свою базу электоральной поддержки, он должен завладеть выигрышным политическим словом-символом.

Символы, не подходящие для программы Рузвельта

Существовало несколько возможных терминов, с помощью которых Рузвельту было бы невыгодно себя идентифицировать. Он мог бы называть себя социалистом, но эта иностранная этикетка оттолкнула бы от него многих сторонников. Можно было воспользоваться названием «демократический», но, делая акцент на этом слове, Рузвельт не смог бы получить ощутимую поддержку республиканцев. Слово «социал-демократический» соединяло недостатки обоих предыдущих, поскольку оно звучало «как-то не по-американски» и тоже не привлекло бы республиканцев279.

Чтобы идентифицировать свою программу, Рузвельт мог бы положиться на одно только выражение «Новый курс»; и в самом деле, этот термин, которому Рузвельт не придавал особого значения, когда впервые употребил его в своей речи на съезде Демократической партии, где он дал согласие баллотироваться в президенты, стал опознавательным знаком его программы, пусть даже не ФДР после предварительного обдумывания, а пресса вложила в это выражение важный смысл280. Большое преимущество словосочетания «Новый курс» заключалось в том, что у него отсутствовало историческое определение и этот пластичный термин приобретал конкретное содержание, которое полностью определялось действиями Рузвельта. Но это преимущество термина одновременно было и его недостатком: поскольку наименование само по себе не имело ни положительного, ни отрицательного значения при своем появлении, оно хуже подходило для противодействия консервативным символам и для завоевания поддержки тех избирателей, которые не хотели тесно связывать себя с администрацией Рузвельта. По этим причинам в интересах ФДР было не полагаться только на метку «Новый курс», а ввести еще и символ, которому были присущи положительные коннотации, даже если подобным словом, возможно, оказалось бы труднее завладеть.

Без сомнения, первым претендентом был ярлык «прогрессивный»; советник Рузвельта Рексфорд Тагвелл предпочитал этот термин из-за его «несходства с английским термином “либеральный”»281. «Прогрессизм» имел, однако, весьма значительный недостаток — это слово было занято. В общественном сознании оно прочно связывалось с прогрессистским движением, участниками которого были многие республиканцы, в частности Теодор Рузвельт и Роберт Лафоллет. Даже Герберт Гувер пользовался широкой известностью как видный прогрессист. Кроме того, Рузвельт собирался экспериментировать, но «экономическая доктрина американских прогрессистов была как раз экспериментальной»282. Вместо того чтобы пытаться изменить значение привычного слова и подвергать себя риску ассоциации с Гувером, для Рузвельта гораздо логичнее было постараться завладеть термином не менее выигрышным, но не таким распространенным и не имеющим никакого общепризнанного определения.

Рузвельт выбирает символ

Рузвельт интуитивно выбрал последнее — завладеть словом «либеральный» и характеризовать свои программы с помощью этого термина. Мы никогда точно не узнаем, почему он выбрал конкретно это слово-символ. Тагвелл вспоминал, как однажды он спросил Рузвельта о том, что именно побудило его начать пользоваться словом «либеральный», однако Рузвельт не ответил ему, хотя «рассмеялся и спросил, а так ли это важно?»283. Возможно, Рузвельт не ответил потому, что либеральный символ он выбрал безотчетно, так же как и термин «Новый курс». Как полагает Реймонд Моли, «использование этого термина в то время не предварялось обдумыванием или точным расчетом». «Я говорю достаточно уверенно, — добавляет Моли, — потому что я собрал и возглавил группу, от которой зависела стратегия избирательной кампании Рузвельта 1932 г., и мы работали с ним бок о бок в 1933 г., когда его программы были сформулированы и представлены Конгрессу»284.

Нет ничего неожиданного в том, что для самоидентификации Рузвельт воспользовался словом «либеральный», ведь он, скорее всего, читал «Нью рипаблик» и уяснил, в каком смысле в этом журнале употребляли слова «либеральный» и «консервативный». Он, вероятно, знал, что данный символ используется отдельными сторонниками реформирования общества.

Рузвельт пользовался этим термином и до Нового курса, но не пытался присвоить его. Еще в 1919 г., выступая на банкете Национального комитета Демократической партии, он говорил о «консерватизме, привилегиях и деструктивном духе партийности, с одной стороны, и о либерализме, здоровом идеализме и прогрессе — с другой»285. Однако он не популяризировал дихотомию «либеральный—консервативный»; мы обнаруживаем, что и в 1931 г. Рузвельт подчас противопоставлял консервативных политиков и консервативные представления прогрессистским (но не либеральным!) политикам и представлениям286. Очевидно, Рузвельт начал популяризировать либерально-консервативную дихотомию не ранее 1932 г.

[250] «Hoover in Warning on Red Doctrines», New York Times, October 8, 1930, p. 1, 18.

[251] Frank Freidel. Franklin D. Roosevelt: The Ordeal. Boston: Little Brown & Co., 1954, p. 57; T. H. Williams, Richard Current, and Frank Freidel. A History of the United States Since 1865. New York: Alfred A. Knopf, 1961, p. 322.

[252] В 1917 г. Г. Гуверу была поручена организация продовольственной помощи Европе. Позднее он возглавил Американскую администрацию помощи (American Relief Administration, ARA, 1919—1923), которая занималась оказанием продовольственной и другой помощи странам Европы, пострадавшим во время Первой мировой войны. В американском варианте английского даже появился глагол «hooverize» — «оказывать помощь продовольствием». — Прим. перев.

[253] Arthur Schlesinger, Jr. The Age of Roosevelt, vol. 1. Boston: Houghton Mifflin Company, 1957, p. 80, 81; David Burner. Herbert Hoover: A Public Life. New York: Alfred A. Knopf, 1979, p. 153—154.

[254] Freidel. Franklin D. Roosevelt, p. 57. См. также: Edgar Robinson and Vaughn Bornet. Herbert Hoover, President of the United States. Stanford, Ca.: Hoover Institution Press, 1975, p. 12.

[255] Schlesinger. Age of Roosevelt, vol. 1, p. 84—87; Williams, Current, and Freidel. A History, p. 408—409.

[256] В 1921—1928 гг. Герберт Гувер занимал пост министра торговли.

[257] Будучи крупным промышленником, Гувер, по специальности горный инженер, руководил предприятиями во многих странах. — Прим. перев.

[258] Finis Farr. F.D.R. New Rochelle, N.Y.: Arlington House, 1972, p. 167-168.

[259] Цит. по: Williams, Current, and Freidel, A History, p. 408.

[260] Williams, Current, and Freidel. A History, p. 377; Warren Sloat. 1929: America Before the Crash. New York: Macmillan Co., 1979, p. 220—221.

[261] Williams, Current, and Freidel. A History, p. 430; Burner. Herbert Hoover, p. 174.

[262] Williams, Current, and Freidel. A History, p. 440; Freidel. Franklin D. Roosevelt, p. 417—418.

[263] Rexford G. Tugwell. «The Protagonists: Roosevelt and Hoover», Antioch Review 13 (December 1953), 419.

[264] Нассо (Нассау) — столица Багамских Островов, расположенных в Атлантическом океане вблизи полуострова Флорида (на юго-востоке США). — Прим. перев.

[265] Thomas H. Greer. What Roosevelt Thought. East Lansing, Mich.: Michigan State University Press, 1958, p. 52.

[266] Цит. по: Schlesinger. Age of Roosevelt, vol. 1, p. 290. См. также: Arthur A. Eirch, Jr. Ideologies and Utopias: The Impact of the New Deal on American Thought. Chicago: Quadrangle Books, 1960, p. 81—82.

[267] Frank Freidel and Norman Pollack, eds. Builders of American Institutions. Chicago: Rand McNally, 1963, p. 457—458.

[268] Elliot A. Rosen. Hoover, Roosevelt, and the Brain Trust. New York: Columbia University Press, 1977, p. 297—301.

[269] Tugwell. «The Protagonists», p. 442.

[270] R. G. Tugwell. «The New Deal: The Progressive Tradition», Western Political Quarterly 3 (September 1950), 396—397.

[271] См.: Louis Hartz. The Liberal Tradition in America. New York: Harcourt, Brace & World, Inc., 1955 [Л. Харц. Либеральная традиция в Америке. М.: Издательская группа «Прогресс» — «Прогресс-Академия», 1993]. Харц употребляет термин «либеральный» весьма специфическим образом: доктрина Джона Локка. Ср.: Jay Sigler. The Conservative Tradition in American Thought. New York: Putnam, 1969.

[272] Hartz. The Liberal Tradition, p. 262 [см. Харц. Либеральная традиция в Америке, с. 241].

[273] В данном случае Верховный суд постановил, что принятый в штате Вашингтон закон о минимальном уровне заработной платы для женщин и подростков и ограничении продолжительности их рабочего дня соответствует Конституции США и не нарушает право заключать договоры. Это решение подготовило почву для федерального законодательства о минимальной заработной плате. — Прим. перев.

[274] Tugwell. «The New Deal», p. 400; Thurmond W. Arnold. The Symbols of Government. New Haven: Yale University Press, 1935, p. 238—289. См. также: Ronald D. Rotunda, John E. Nowak, and J. Nelson Young. Treatise on Constitutional Law: Substance and Procedure, vol. 2. St. Paul: West Publishing Co., 1985, sect. 15.3.

[275] Arnold. Symbols, p. 252—253, 232.

[276] Edgar E. Robinson. They Voted for Roosevelt. Stanford, Ca.: Stanford University Press, 1947, p. 4.

[277] Samuel I. Rosenman. Working with Roosevelt. New York: Harper & Brothers, 1952, p. 41—42.

[278] Franklin D. Roosevelt. The Public Papers and Addresses of Franklin D. Roosevelt, vol. 7, ed. Samuel Rosenman. New York: Macmillan Co., 1941, p. xxxi.

[279] Samuel H. Beer. «Liberalism and the National Idea», Left, Right, and Center: Essays on Liberalism and Conservatism in the United States, ed. Robert A. Goldwin. Chicago: Rand McNally & Company, 1965, p. 146.

[280] William E. Leuchtenburg. Franklin D. Roosevelt and the New Deal, 1932—1940. New York: Harper and Row, Publishers, 1963, p. 8; Schlesinger. Age of Roosevelt, vol. 1, p. 523—525, n 30.

[281] Личная беседа, 22 ноября 1966 г.

[282] Tugwell. «The New Deal», p. 391—392.

[283] Личная беседа, 22 ноября 1966 г.

[284] Личная беседа, 26 октября 1966 г.

[285] Цит. по: Freidel. Franklin D. Roosevelt, p. 54, 282, n 6.

[286] См.: Schlesinger. Age of Roosevelt, vol. 1, p. 277, 520—521, n 5.