Либерализм как слово и символ. Борьба за либеральный бренд в США: читать начало книги онлайн

Введение

После блестящей победы президента Рейгана, избиравшегося на второй срок, я оказался вовлечен в оживленную переписку с неким телезрителем из-за того, что без всяких возражений позволил одному из участников моей программы называть президента «хромой уткой». Автор письма требовал, чтобы я извинился за непозволительный выпад против популярного президента. Мое объяснение, что «хромая утка» — это вовсе не обидное прозвище, а определение политика, занимающего пост, который не может быть переизбран на должность, подвигло его на еще одно гневное письмо. В нем приводилось взятое из словаря Вебстера определение «хромой утки» как выборного должностного лица, продолжающего служить в оставшийся срок его полномочий после того, как он уже потерпел поражение. Меня выручил «Политический словарь» Уильяма Сафира, справочник «нового языка политики», в котором дано наиболее распространенное определение «хромой утки» как «чиновника, чья власть уменьшилась, поскольку вскоре он должен покинуть пост в результате поражения или законного окончания срока его полномочий» (курсив мой. — Р. Р.).

Вот вам пример того, как меняется употребление слов и как — если речь идет о политике — это может порождать великие страсти. В политике слова поистине подобны знаменам войн и революций — они должны развеваться, подвергаться обстрелу и иногда захватываться. В политической борьбе войны за слова не случайны, они занимают в ней центральное место — особенно в нашу эпоху, когда они многократно усиливаются посредством такого устройства, как телевидение.

В свое время демократы присвоили себе слово «справедливый» (например, в выражении «справедливая сделка»1). Точно так же республиканцы завладели словом «свободный» (например, в выражении «свободное предпринимательство»). За слово «новый» ведется борьба: во времена ФДР демократы выработали Новый курс, а республиканцы контратаковали, выдвинув лозунг «нового федерализма»2, или — в более близкие к нам времена — «новых возможностей».

Ни одно слово не реяло как знамя более горделиво, не обсуждалось более горячо и в конечном счете не громилось более решительно, чем слово «либеральный». Его первоначальная связь с простым словом «свободный» (латинское liber) затерялась в античности, поскольку в процессе путешествия во времени и через океан из Европы оно оказалось обременено меняющимся символизмом. Как и следовало ожидать, на протяжении многих поколений, пока на политической сцене господствовали либералы, слово «либерал» имело коннотацию «хороший парень»3. Когда, наконец, из небытия возникли консерваторы и взяли приступом бастионы правительства, они быстро придали этому слову коннотацию «плохой парень»4. (Судя по почте, которую я получаю, называть средства информации «либеральными» стало обвинением, не нуждающимся ни в каких дополнительных обвинительных актах.)

Небезынтересно вспомнить, что либерализм сыграл в истории существенную роль. Никакое другое слово — не считая более общих понятий, таких как «права», «свобода» и «справедливость», — не играло более важной роли в американском политическом движении. Рассказывая о том, что произошло со словом, Рональд Ротунда проливает свет на то, что произошло с Америкой. Это сделано с тщательностью, достойной учености историка. Может быть, однажды либерализм вернется, но сегодня эта книга служит ему эпитафией.

Дэниел Шорр

Глава 1. Символы в политике и праве

Введение

Древние осознавали важность слов. В Книге Бытия говорится, что Бог, после того как «образовал из земли всех животных полевых и всех птиц небесных», перво-наперво привел их к Адаму, «чтобы видеть, как он назовет их, и чтобы, как наречет человек всякую душу живую, так и было имя ей. И нарек человек имена всем скотам и птицам небесным и всем зверям полевым»5. Давать вещам имена — важное занятие. Эта книга — о наименовании вещей, о символах и ярлыках, о важности слов, о силе их воздействия и о том, почему люди борются за слова. В частности, это исследование особенного слова — «либеральный».

В современной американской политической и правовой истории либеральный ярлык оказался очень важным символом. И на протяжении большей части ее настоящего периода6, когда мы говорим о либеральных судьях, об американской либеральной традиции, о либеральных политиках, это прилагательное имеет положительную окраску. Как известно, не далее как в 1950-е годы покойный сенатор Роберт Тафт утверждал, что в действительности он является либералом: ярлыку консерватизма Тафт предпочел слово, которое тогда имело более привлекательные коннотации.

Похоже, что в 1980-х либерализм пребывает в замешательстве, и многие политики, прежде прикрывавшиеся ярлыком «либерализма», сегодня хотят его отбросить. На президентских выборах 1964 года, когда республиканская партия выставила Барри Голдуотера — очевидно консервативного кандидата, — ему противостоял действующий президент Линдон Джонсон, выступавший как либеральный кандидат. Тогда Джонсон и его «Великое общество» одержали оглушительную победу. Но всего два десятилетия спустя, на своих повторных выборах, не смущающийся собственного консерватизма Рональд Рейган одержал столь же оглушительную победу над кандидатом от либералов Уолтером Мондейлом.

За 20 лет изменилось многое. Фактически, изменилось больше, чем люди себе представляют, поскольку в большинстве своем не помнят, что в американской политике «либерализм» — относительно новый термин. Британские либералы давно остались в прошлом, но когда в начале этого века7 Либеральная партия доминировала на политической арене Великобритании, американских политиков, которые называли бы себя либеральными, не существовало. До тех пор, пока благодаря Франклину Рузвельту, победившему Герберта Гувера, либеральный ярлык не сделался важным словом в американском лексиконе; в то время оба, и Гувер и Рузвельт, объявляли себя истинными либералами, и борьба за это слово во многом определила содержание интеллектуального спора вокруг Нового курса. Оба политика старались завладеть им, чувствуя, насколько выигрышными являются связанные с ним положительные коннотации. Победил Ф. Д. Рузвельт, и с тех пор определение «либеральный» стало употребляться для характеристики представителей таких разных групп, как политики, судьи и богословы определенного толка.

Увлекательный рассказ о взлете и падении либерального ярлыка — это не только исследование, относящееся к интеллектуальной истории; это также рассказ о важности использования любых символов — о том, как они отражают и формируют наш образ мыслей и действий. Это также рассказ о границах могущества и употребления символов.

Важность символов

При изучении политики и права фундаментальное значение имеют «символы правления»8. Может быть, потому, что 1984 год миновал благополучно, мы часто игнорируем значение новояза Джорджа Оруэлла9. Но правительства разбираются в этом лучше. В крупных государствах античности — например, в империи Александра Македонского, в монархии Селевкидов и в Римской империи — лояльность подданных обеспечивалась политическими, правовыми и религиозными символами. Шелдон Уолин заметил, что «использование символизма было особенно важно, потому что показывало, как ценны могут быть символы в “наведении мостов” через огромные расстояния. Символы служат тому, чтобы вызывать ощущение присутствия власти, несмотря на удаленность физической реальности»10. В Средние века, чтобы подтвердить законность своего правления, правители также обращались к символам, иногда древним11.

Символы используются для обеспечения политической лояльности и в современных государствах. Профессор Мюррей Эдельман проницательно заметил, что «в значительной мере самые видные институты демократии выполняют символическую и экспрессивную функцию»12. Английский историк Уолтер Беджхот показал, насколько важны были для Британии символы монархии и конституции. Член Верховного суда США Франкфуртер признавал, что государство должно использовать символы, чтобы внушать необходимые чувства к органам власти, потому что «символизм неизбежен. Даже самые тонкие умы живут символами»13.

Символ может иметь огромное значение для индивида. Этот символ становится для него более значимым в случае, когда имеет особое значение для большого числа людей. Хотя некоторые недооценивают спор просто о словах, следует понимать, что слова редко являются безобидными, ибо они — наша главная форма общения. В оттенках значений часто скрываются ключевые понятия. В конце 1965-х годов разногласия по поводу выражения «власть черных»14 были во многом спором об определении. Например, на одном из слушаний в подкомиссии Сената сенатор Эйбрахам Рибикофф предостерегал главу КРР15 и защитника «власти черных» Флойда Маккиссика: «Вы делаете нашу задачу очень трудной, выставляя перед нами такой лозунг». Маккиссик ответил, что лозунг изменен не будет. Тогда сенатор Роберт Кеннеди заметил, что «если люди не могут соответствовать вашему определению, вы исключаете их из движения». Маккиссик возразил, что он никого не исключает из движения и надеется, «власть черных» будет воспринята точно так же, как была воспринята «власть ирландцев». Два маленьких слова, но на некоторое время они оказались способны расколоть движение за гражданские права, в одних кругах привлекая все больше сторонников, в других — создавая новых врагов из бывших друзей!

Символы также позволяют политическим лидерам создавать видимость деятельности. Им весьма на руку, особенно в нашем демократическом обществе, то, что они могут хотя бы создавать впечатление, будто действуют. Людям нравится думать, что для решения их проблем что-то предпринимается; а для достижения популярности в короткий срок нет большой разницы, делается или нет что-то на самом деле. Значительная часть истории антимонопольного законодательства дает прекрасный пример способности символов замещать реальность.

В 1890 г. под давлением общественного мнения Конгресс принял половинчатый закон, направленный против монополий. По словам автора этого закона16, Шермана (который тогда был сенатором), цель состояла в том, чтобы внести «некий билль под названием “Билль о наказании трестов” и идти с ним на выборы»17. Позже, в 1914 г., Конгресс принял антитрестовский закон Клейтона18, который Сэмюэл Гомперс приветствовал как «Великую хартию вольностей для рабочих»19, поскольку полагал, что билль Клейтона выводит профсоюзы из-под действия антитрестовских законов. В действительности закон Клейтона на протяжении большей части своей истории использовался скорее против труда, чем против капитала20. Термонд Арнольд в «Фольклоре капитализма» очень точно подметил, что символические законы против трестов убедили среднего гражданина, что дело сделано. Неважно, что в первые 40 лет ХХ в. законы были беззубыми, что средства контроля, которые существовали, часто не использовались и что суды всякий раз, когда это было возможно, толковали законы в пользу трестов. Обычные люди не были равнодушны к проблеме: они искренне думали, что эта проблема уже решена21.

Еще одна причина, по которой символы правления важны, состоит в том, что они отражают идеи людей, их восприятие мира и иногда их сокровенные мысли. Например, уроженец о-ва Барбадос, учитель средней школы из Бруклина Кит Бэрд выразил свое понимание борьбы за гражданские права посредством собственного использования символа. Когда в 1966 г. на национальном совещании Американской федерации учителей Бэрд предложил резолюцию, в которой настаивал на проведении кампании по замене термина «негр» на «афро-американец», он ясно показал свое понимание движения за гражданские права: он доказывал, что «уже давно пора повысить статус негров, называя их — через дефис — американцами, подобно итало-американцам и другим группам меньшинств». Слово «негр», с его точки зрения, исторически употреблялось «только чтобы описать порабощенного и позволяющего себя порабощать»22.

Исторически слову «негр» не было присуще ничего неприятного. Оно не имело уничижительных коннотаций. Точно так же никто не считает, что называться американцем с указанием страны происхождения предков — значит обладать высоким статусом. Более того, если бы в течение двухсот лет негров называли афроамериканцами, сегодня Бэрд мог бы с таким же успехом настаивать, чтобы это слово заменили словом «негр». Как бы то ни было, резолюция Бэрда была выражением его позиции по вопросу гражданских прав, его глубокой озабоченности всеми проявлениями расизма и нетерпимости. А сегодня, по настоянию современных лидеров движения за гражданские права, «негр» обычно заменяется термином «черный».

Джордж Кеннан, пытаясь понять восприятие мира жителями азиатских стран, исходил из анализа их политических символов. Сделанный им вывод, согласно которому жители Азии боятся коммунизма меньше, чем нам бы того хотелось, основан на двух аргументах. Во-первых, говорит Кеннан, «влияние таких семантических символов, как [коммунизм, империализм и колониализм], в Азии является совершенно другим, нежели в Европе». Империализма и колониализма, против которых они боролись лет двести, азиаты боятся больше, чем коммунизма. Во-вторых, жители Азии не осознают потери «свободы» при коммунизме. Во многих азиатских и африканских странах свободы, как понимаем ее мы, сегодня не существует. «В китайском языке есть только одно слово, отдаленно напоминающее наше слово “свобода”, и оно выражает ощущение вольности или скорее мятежное неподчинение порядку»23.

Неудивительно, что Лассвел писал: «Очевидно, что изменение широты и частоты проявления ключевых знаков есть весьма показательный признак глубоких социальных процессов. Распространение вековых или священных культов можно проследить, изучая тенденции в географическом распространении икон и других важных знаков, существующих в едином комплексе. Подобным же образом, исходя из частотности знаков, можно установить вероятные интеграционные или дезинтеграционные тенденции внутри любого общества»24.

Притом что символы важны потому, что люди инстинктивно верят в их важность; потому, что символы могут заменять политическую деятельность; и потому, что отражают сокровенные мысли и идеи, они также важны и потому, что определяют самый образ мысли людей. Символы не только отражают: они формируют.

Судебным адвокатам издавна известно, что то, как человек задает вопрос, может предопределить, какой будет получен ответ25. Соответствующие слова и символы могут предопределить не только ответ на вопрос, но и образ мысли человека и возможность определенным образом задавать свои вопросы. Например, на II съезде РСДРП, состоявшемся в июле-августе 1903 г., В. И. Ленин получил возможность утвердить новое название для своей фракции. Часть делегатов, неудовлетворенная ходом съезда, покинула его, оставив Ленина с незначительным большинством. Название, которое утвердил тогда Ленин, было «большинство», или «большевики»: «Хотя только вчера… он был в меньшинстве, и в будущем мог бы чаще находиться в меньшинстве, чем в большинстве, он бы никогда не упустил психологического преимущества этого названия. Он понимал, что название — это программа, самая суть, более мощная в своем воздействии на неискушенный ум, чем любой пропагандистский лозунг. Какую гордость могло внушить фракции ее собственное имя! Насколько бы она ни уменьшилась, ее члены всегда могли называть себя “большевиками”. Какую убежденность, какую видимость законности и поддержки демократического большинства это могло дать при обращении к рядовым членам партии и к беспартийным массам! Если бы Ленин остался в меньшинстве, он, возможно, выбрал бы какое-нибудь другое звонкое название — вроде “истинные искровцы”, или “ортодоксальные марксисты”, или “революционное крыло русской социал-демократии”. Но то, что его оппоненты неизменно соглашались с обозначением их группы как “меньшевиков”, свидетельствует об их некомпетентности» (курсив мой. — Р. Р.)26.

В России, как и в США, важно уметь «запрыгнуть в первый вагон», или «попасть в струю». Завладев ярлыком «большевики», Ленин определил восприятие аудитории: теперь о ленинской фракции думали как о фракции, поддерживаемой большинством.

Неслучайно во время войны во Вьетнаме27 администрация США называла бомбардировки Северного Вьетнама рейдами «защитного возмездия». Такой глагол, как «защищать», имеет более благоприятные коннотации, чем более грубый «бомбить». Ввод войск США в Лаос28 был «вступлением» — слово, звучащее гораздо более сдержанно, чем традиционное понятие «вторжение». Отступление стало «мобильным маневром», и подразумеваемое значение поражения, таким образом, отчасти потерялось. Поскольку термин «военные советники» начал приобретать негативные коннотации, имиджмейкеры поменяли этот ярлык на «команду доставки наблюдателей»29. Убить вражеского шпиона стало звучать более аккуратно — «ликвидировать с исключительными ограничениями ущербом»30. А дефолиация31 была названа более нейтрально — «программой контроля ресурсов»32. В 1968 г. журнал «Ами дайджест», цитируя начальника Военно-судебного управления, утверждал, что противостояние во Вьетнаме представляет собой «международный вооруженный конфликт», а не войну33.

Не так недавно противники дискриминации по признаку пола признали, что для того, чтобы изменить отношение людей к женщинам и роли женщин в обществе, необходимо изменить используемые слова: председатель комитета (chairman) — это «председательствующее лицо» (chairperson), секретарь больше не «девушка». На первых порах изменение слов может быть только симптомом нового отношения к дискриминации по признаку пола. Но цель этой словесной игры — повлиять на будущее отношение к гендерным стереотипам.

Современные лингвистические исследования поддерживают эту теорию: язык вообще и символы в частности формируют способ мышления людей. Люди думают и говорят, используя слова, и даже когда они думают без использования слов, используя лишь «идеи», язык все равно структурирует их мысли. Изучив языковые модели хопи (язык американских индейцев) и некоторых современных европейских языков (главным образом английского, французского и немецкого), Бенджамин Уорф пришел к выводу, что даже такие весьма абстрактные понятия, как «материя» и «время», «не даны в субстанционально одинаковой форме посредством опыта всем людям, а зависят от природы языка или языков, через которые развились»34. Другой лингвист, Эдвард Сепир, по сути, приходит к такому же выводу: «Хотя те, кто изучает социальные науки, обычно считают, что язык не имеет существенного значения, он властно обусловливает все наши мысли о социальных проблемах и процессах»35.

[1] «Справедливый курс» (точнее «Справедливая сделка», Fair Deal) — программа, выдвинутая в 1949 г. президентом Гарри Трумэном в развитие Нового курса (New Deal). Конгресс отверг большинство ее предложений, сочтя их слишком дорогостоящими, но отдельные меры получили дальнейшее развитие. К концу пребывания Трумэна на посту президента (1952) большая часть программы так и не была выполнена. — Прим. перев.

[2] «Новый федерализм» — название программы президента Никсона (1969—1974) — но может быть отнесено к американскому федерализму в целом начиная с последней трети ХХ в. — Прим. перев.

[3] В ориг. white-hat connotation, т.е. коннотация «белой шляпы». См. след. прим. — Прим. перев.

[4] В ориг. black-hat connotations, т.е. коннотации «черной шляпы». Это и предыдущее выражения пришли из вестернов, где злодеи часто носили шляпы черного цвета, а «хорошие парни» — белого. — Прим. перев.

[5] Быт., 2, 19 и 19—20. — Прим. перев.

[6] Вторая половина XX в. — Прим. перев.

[7] С XIX в. политическая жизнь в Англии определялась соперничеством двух партий — Либеральной и Консервативной, которые возникли на основе бывших парламентских группировок вигов и тори. До середины 80-х годов XX в. безусловный перевес в парламенте имели либералы, затем они надолго уступили свои позиции консерваторам. На выборах 1906 г. консерваторы потерпели полное поражение и либералы вновь вернулись к власти. В 1915 г., во время Первой мировой войны (1914—1918), руководство Либеральной партии пошло на преобразование либерального правительства в коалиционное с целью консолидации всех правящих сил: либералы, консерваторы, лейбористы (Лейбористская партия существует с 1900 г). В 1916 г. ряд важнейших постов в коалиционном правительстве (во главе с Ллойд Джорджем) заняли консерваторы, и с этого времени начался постепенно набиравший скорость процесс усиления влияния Консервативной партии. — Прим. перев.

[8] Thurmond W. Arnold. The Symbols of Government. New Haven: Yale University Press, 1935.

[9] Новояз (Newspeak) — вымышленный язык из романа «1984 год», это язык тоталитарного общества, изуродованный проникшей в него партийно-бюрократической лексикой, иными словами нелепый язык, созданный вопреки естественным языковым нормам и традициям. Базовые принципы построения этого языка объясняются в романе в приложении-эссе «О новоязе». Новояз образуется путем существенного сокращения и упрощения словаря — в частности, путем исключения слов или выражений, описывающих понятия свободы, революции и т.п. — и грамматических правил естественного языка, «старояза». В романе новояз служит тоталитарному режиму и призван сделать невозможным оппозиционный образ мышления («мыслепреступление») или речи. Согласно сюжету романа, новояз должен был полностью вытеснить старояз к 2050 г. — Прим. перев.

[10] Sheldon S. Wolin. Politics and Vision. Boston: Little, Brown & Co., 1960, p. 76.

[11] См. например: Kenneth Clark. The Nude: A Study in Ideal Form. Garden City, N. Y.: Doubleday & Co., 1956, p. 227—228.

[12] Murray Edelman. The Symbolic Uses of Politics. Urbana, Ill.: University of Illinois Press, 1964, p. 19. См. главным образом: Schauer. An Essay on Constitutional Language, 29 U.C.L.A.L. Rev. 797 (1982).

[13] West Virginia State Board of Education v. Barnette, 319 U.S. 624, 662 (1943) (Frankfurter, J., dissenting). Судья Джексон в решении по этому делу, по мнению большинства, был согласен с проделанным Франкфуртером анализом значения символов. См. также: Justice Cardoso in Louis K. Liggett Co. v. Lee, 288 U.S. 517, 586 (1933) и особенно: Moore. The Semantics of Judging, 54 So. Calif. L. Rev. 167 (1981).

[14] «Власть черных» — политический лозунг и название для различных по своему мировоззрению общественных организаций, имеющих целью достижение самоопределения афроамериканцев в Америке. Движение оформилось в конце 1960-х — начале 1970-х годов. Само выражение возникло в 1954 г. как название книги Ричарда Райта. — Прим. перев.

[15] «Kennedy Clashes with CORE Chief», New York Times, December 9, 1966, p. 1.

[16] Антимонопольный закон, или закон Шермана, назван по имени инициатора законопроекта — политика Джона Шермана (Sherman, 1823—1900), в разное время бывшего членом Палаты представителей, сенатором от штата Огайо, государственным секретарем, министром финансов США. В 1890 г. — сенатор и лидер фракции республиканцев в Сенате. Законопроект Шермана вступил в силу 2 июля 1890 г. при президенте Гаррисоне. Однако активно использовать его начал только президент Теодор Рузвельт в своей антитрестовской кампании, Это первый антитрестовский (антимонопольный) закон США, согласно которому создание треста (монополии), препятствующего свободе торговли, или вступление в сговор с такой целью является преступлением. Акт обязывал федеральных прокуроров преследовать такие преступные объединения и устанавливал наказание в виде штрафа, конфискации или тюремного срока до 10 лет. — Прим. перев.

[17] T. H. Williams, Richard N. Current, and Frank Freidel. A History of the United States Since 1865. New York: Alfred A. Knopf, 1961, p. 197.

[18] Закон Клейтона (Clayton act), названный по имени разработчика, Генри Клейтона, был принят в США в 1914 г. при президенте Вудро Вильсоне для уточнения положений, содержащихся в законе Шермана. Определение треста, данное в законе Шермана («договор, объединение в форме треста, или в иной форме, ограничивающее торговлю…»), позволяло использовать этот закон как против монополий, так и против профсоюзов, а равным образом и против фермерских организаций; закон Клейтона устранил антипрофсоюзную (и антифермерскую) лазейку. — Прим. перев.

[19] Великая хартия вольностей — грамота, предъявленная восставшими крупными феодалами английскому королю Иоанну Безземельному, которую он подписал 15 июня 1215 г.; это был первый конституционный акт Англии, — Прим. перев.

[20] Ibid., p. 332.

[21] Thurmond Arnold. The Folklore of Capitalism. New Haven: Yale University Press, 1937, p. 207—208.

[22] Nan Robertson. Teacher Opposes the Term «Negro», New York Times, December 10, 1966, p. 27.

[23] Dean Rusk, et al. The Vietnam Hearings. New York: Random House, 1966, p. 137—138. Цитаты взяты из свидетельств г-на Кенана. См. также: Stone. From a Language Perspective, 90 Yale L. J. 1149 (1981).

[24] Edelman. Symbolic Uses, p. 212. См. также: Ellen Peters. Reality and the Language of Law, 90 Yale L. J. 1193, 1196 (1981); M. H. Hoeflich. The Speculator in the Governmental Theory of the Early Church, Vigiliae Christianae 34 (1980), 120, 125, 127; Deutsch and Hoeflich. Legal Duty and Judicial Style: The Meaning of Precedent, 25 St. Louis U. L. J. 87 (1981).

[25] См. например: Stanley L. Payne. The Art of Asking Questions. Princeton, N. J.: Princeton University Press, 1951.

[26] Bertram D. Wolfe. Three Who Made a Revolution. New York: Stein and Day, 1964, p. 243, 244.

[27] Война во Вьетнаме началась в 1957 г. в Южном Вьетнаме как гражданская война. В 1959 г. в нее был вовлечен и Северный Вьетнам. С 1961 г. в войну вступили США, в 1965 г. они отправили в Южный Вьетнам крупный воинский контингент и начали систематически осуществлять мощные воздушные бомбардировки Северного Вьетнама. В 1975 г. война завершилась военной победой Северного Вьетнама и включением Южного Вьетнама в его состав, в результате чего появилось независимое единое вьетнамское государство. — Прим. перев.

[28] По мере развития событий войны во Вьетнаме последняя оказалась переплетена с шедшими параллельно гражданскими войнами в Лаосе и Камбодже, в которых США также приняли непосредственное участие. Война в Лаосе (1960—1973) в США известна также как «тайная война». — Прим. перев.

[29] См. например: William J. Small. Political Power and the Press, New York: W. W. Norton & Co., 1972, p. 204.

[30] В оригинале to terminate with extreme prejudice — эвфемизм для приказа совершить убийство. Точного перевода на русский язык не существует. Выражение строится на игре слов: terminate with prejudice означает «увольнение с ограничением», т.е. увольнение, после которого работник не может работать в близких сферах; в настоящем тексте слово terminate используется в значении «ликвидировать». То есть подразумевается, что после такого — extreme — «увольнения» человек никогда не сможет занимать должность в силу смерти. Выражение начало применяться в военной разведке во время Вьетнамской войны. — Прим. перев.

[31] Под дефолиацией (defoliation — опадение листьев, потеря листвы) здесь имеется в виду намеренное уничтожение американцами во Вьетнаме растительности химическими средствами — Голдуотер требовал ядерной дефолиации вьетнамских джунглей. — Прим. перев.

[32] Time, November 6, 1972, p. 36.

[33] Army Digest, April 1968.

[34] Цит. по: Harry Hoijer, Cultural Implications of some Navajo Linguistics Categories, in Language in Culture and Society, ed. Dell Hymes. New York: Harper and Row, Publishers, 1964, p. 142.

[35] Ibid.