Либерализм как слово и символ. Борьба за либеральный бренд в США: читать начало книги онлайн

Из Испании термин «либеральный» отправился в Италию, явившись там как liberalismo, и во Францию — как libéralisme, где использовался для характеристики некоторых местных политических убеждений81. Важно понимать, что в каждом случае новый ярлык прикладывался к убеждениям, которые уже существовали. Термин «либерализм» приходил после того, как либерализм возникал как явление, и — поскольку слово следовало за фактом — никакого идеологического сходства в использовании термина в разных странах не требовалось. В некоторых странах, например в Германии, «люди начинали говорить о “либерализме”, когда они уже переставали — или готовы были перестать — быть либералами»82. Хотя в католических странах либерализм, как правило, включал в себя антиклерикализм, в ярлыке «либеральный» не было ничего, что бы свидетельствовало о необходимости такой взаимосвязи. Хотя английский либерализм и имел некоторый теологический подтекст, в действительности он не был антиклерикальным, будучи сосредоточен, в первую очередь, на экономических проблемах, и лишь во вторую — на политике83.

История укоренения термина «либерализм» в Англии, куда он был занесен с континента, особенно поучительна. С 1811 по 1830 г. термин «либерализм» путешествовал по европейскому континенту, приобретая коннотации революции, антиклерикализма и безграничного своеволия, т.е. всего того, что большинство американцев сегодня назвали бы экстремизмом. Затем, около 1830 г., левое крыло партии вигов объединилось с группой радикалов84 и предпринимателями, начав борьбу за то, что в итоге стало реформой избирательной системы 1832 г.85 Они предложили расширить избирательное право, распространив его на предпринимателей, и пересмотреть деление страны на избирательные округа, с тем чтобы растущие промышленные центры получили более справедливое представительство86. Маколей считал, что это был «второй Билль о правах, Величайшая хартия вольностей Англии»; однако вторая «Магна карта» не понравилась землевладельцам, поскольку она могла уменьшить власть, которую они получили благодаря первой.

Сегодня, когда даже наиболее тоталитарные режимы на словах признают демократию, трудно точно оценить, насколько действительно были обеспокоены сельские землевладельцы. Их обеспокоенность сменилась совершенным ужасом, когда Дэниел О’Коннелл предложил более радикальный вариант реформы, выдвинув требование тайного голосования и всеобщего избирательного права для мужчин. Журнал «Эньюэл Реджистер»87 подверг его идеи критике, указав, что они основаны на «простом, но безумном предположении, что каждый, кто платит налоги или обязан служить в милиции, получает право голоса в представительстве»88. Журналу не стоило так пугаться, поскольку левое крыло вигов и предприниматели полагали, что право голоса должен иметь только средний класс, обладающий достаточной собственностью. Однако и в том и в другом случае — будь реформа 1832 г. принята с поправками О’Коннела или без них — землевладельцы теряли значительную долю власти, и они отчаянно сопротивлялись этой реформе89.

Сельские землевладельцы и их представители в Парламенте, тори, полагали, что, назвав своих оппонентов «либералами», они получат стратегическое преимущество в своем противодействии реформе, так как это должно было (как надеялись тори) вызвать ассоциацию с «не-английскими» революционерами континента90. Таким образом, в Англии термин «либерал» поначалу стал использоваться с намерением употребить его в его уничижительном значении.

Однако, по всей видимости, слову «либеральный» были неотъемлемо присущи позитивные оттенки смысла. В Англии с конца XVI в. прилагательное «либеральный» означало «свободный от предрассудков или ортодоксального рвения»91. Определение «либеральный» подразумевает «терпимость» (liberality) и «свободу» (liberty); все эти слова происходят от одного латинского слова liber, означающего «свободный».

В другую историческую эпоху государство Рима обнаружило, что liberalitas — означающее «щедрость» (liberality) — весьма подходящий символ для того, чтобы помещать его на своих монетах92, и таким образом завоевывать и сохранять политическую поддержку народа93. Как правильно замечает Томас Нил, «“свобода” — слово, прекрасное в любом языке. Его коннотации всегда были притягательны, благородны, возвышенны… Прилагательное “либеральный” предполагает величие души, заботу о духовных предметах, уважение приличий, С другой стороны, “нетерпимый” (illiberal) — слово отвратительных коннотаций. Оно подразумевает мелочность души, узость кругозора, эгоистичность натуры. Поэтому каждый хочет, чтобы его считали либеральным в указанном смысле»94.

Для прогрессивных вигов слово «либеральный» было особенно удачным символом вследствие исторических обстоятельств, при которых оно вошло в употребление. Весь континент был охвачен агитацией в поддержку реформы. В слове «либеральный» была схвачена суть исторического сдвига, поскольку оно подразумевало свободу, устранение ограничений и прогресс95. В Англии XIX в. использование этого слова в политических целях сулило немалые преимущества. Этим и воспользовались прогрессивные виги: в Англии тех лет прилагательное «либеральный» имело настолько очевидный положительный смысл — несмотря на его континентальную закваску, — что они охотно приняли так называемый не-английский, иностранный ярлык «либеральный»96.

Противники нового либерального крыла партии вигов, оказались в очевидно невыгодном положении. Дело было не только в том, что их план закрепить за прогрессивными вигами определение «либералы» в качестве уничижительного наименования привел к обратному результату, но и в том, что их собственное название, «тори», стало в то время считаться постыдным. Тогда Дж. У. Крокер в статье, датированной 1 января 1830 г., использовал новый ярлык — «консерваторы». Он употребил этот термин в политическом смысле, подразумевая поддержку существующих политических и церковных институтов. Многие тори, не одобрявшие реакционность старых тори, сразу же начали демонстрировать предпочтение в отношении нового термина «консервативный»97.

Новые либералы полагали, что слово «консервативный» не настолько подходило их оппонентам, как уничижительное «тори», так что поначалу либералы высмеивали этот новый ярлык98. Однако в это время происходила смена не только партийных имен, но и партийных принципов. Виги-либералы, боровшиеся скорее за средний класс, чем за фермеров или рабочих, начали получать поддержку от тех многочисленных сторонников тори, которые были промышленниками или представителями образованного среднего класса. Какое-то время в парламенте сосуществовали три главные группы: тори, виги и либералы. «Традиционная парламентская система, по-видимому, была неспособна допустить рядом с партиями вигов и тори третью, не подчиненную ни той ни другой, — пишет Гвидо де Руджеро. — Но со временем, благодаря более активной и реалистичной позиции, партия свободной торговли втянула старомодный либерализм вигов в свою орбиту и тем самым восстановила старую двухпартийную систему, хотя и придала этой форме новое содержание»99. Старым содержанием было соперничество двух партий, обе из которых базировались на единой аристократической традиции и в качестве основания членства имели одинаковые привилегии от рождения. Новым содержанием стала политика, базирующаяся на классовом интересе100. В результате вместо старого деления депутатов на вигов и тори в Парламенте возникло новое деление, на либералов и консерваторов101.

Поскольку новые названия партий отражали фундаментальные изменения политической реальности, они оказались долговечными. Так как новые либералы были сторонниками другой экономической политики и опирались на поддержку среднего класса — короче говоря, именно потому, что на самом деле они уже не были вигами, — имело смысл называть их либералами. И так как новые консерваторы были более чем просто тори, этот ярлык тоже оказался долговечным, хотя либералы и настаивали, что новых консерваторов надо продолжать называть тори.

Консерваторы в Англии упустили шанс называться либеральными. Хотя они часто старались сделать так, чтобы их ассоциировали с этим словом102, оно стало именем особой политической партии — Либеральной. С тех пор в Англии этот политический ярлык мог иметь совершенно точное значение; название «либеральный» более не было настолько неопределенным, чтобы его могли закрепить за собой множество разных людей, принадлежащих к разным партиям.

Элементы английского либерализма и семена изменения

Тот факт, что «либерализм» был закреплен за одной из двух крупнейших английских партий и тем самым имел совершенно конкретное политическое значение, не означал, что определение либерализма не могло изменяться. В классическом либерализме присутствовали три базовых элемента, уже содержавших в себе семена будущего либерализма социального обеспечения: радикальный элемент, экономический элемент и религиозный элемент103.

Главным представителем радикальной мысли был Иеремия Бентам. Человек, сочетавший высочайшую эффективность, крайний индивидуализм, высшую степень рационалистичности и исключительную холодность души. Про него говорили, что его выводы «опережают самое смелое воображение». Руджеро утверждает: «Всякий закон для него есть зло, потому что нарушение свободы индивидуума и вообще любая функция правительства есть зло»104.

Бентам считал, что общество находится в гармонии, когда люди руководствуются своими эгоистическими интересами. Однако иногда индивиды не следуют своим эгоистическим интересам. Поэтому государство действует вполне обоснованно, принимая законы, создающие препятствия для людей, которые, действуя из ложного эгоизма, стесняют свободу других людей. Но не существует естественного права; наоборот, всё право создается правительством и всё право «инспирировано интересом большинства и одновременно направлено против так называемого ложного, узкоэгоистического интереса»105.

Принцип Бентама был с готовностью воспринят буржуазией, использовавшей его против эгоизма землевладельческого класса. Однако бентамовским принципом могли воспользоваться не только промышленники. Хотя радикализм отчасти был либеральной философией среднего класса, в том смысле, что принцип эгоизма подразумевал индивидуализм и защиту личных свобод, радикализм мог также быть демократическим, поскольку оправданием законов было счастье большинства. В бентамовской философии содержались также семена государства социального обеспечения и социализма: если рабочие обретали право голоса, то государство, действуя во имя торжества принципа наибольшего счастья и не озабоченное необходимостью соблюдать естественные права собственности, было бы вполне социалистическим106.

Понять, что принципы Бентама содержат возможность либерализма социального обеспечения и даже социализма, легче всего, если обратиться к книге Джона Рёскина «Последнему, что и первому» — сочинению, которое было одним из самых значимых по своему воздействию на британскую политику рубежа XIX—XX вв. Согласно Джону Розенбергу, «Клемент Эттли, ставший социалистом, прочтя работы Рёскина и Уильяма Морриса, писал, что современная Лейбористская партия родилась в 1906 г., когда в Палату общин были избраны 29 независимых лейбористов107: согласно ходившей среди них анкете, книгой, которая сильнее всего повлияла на их мировоззрение, была именно книга Рёскина “Последнему, что и первому”»108. Однако же именно этот автор, столь авторитетный среди первых членов великой английской социалистической партии, настаивал на том, что политическая экономия должна стремиться к тому, чтобы «как можно большее число людей были благородны и счастливы»109.

Второй составной частью классического либерализма, содержавшей зародыш другого либерализма, либерализма социального обеспечения, была философия английских экономистов. В политике эти экономисты примыкали к радикалам — сторонникам Бентама, а в сфере экономической теории они были последователями Адама Смита. Адепты Адама Смита верили в существование homo oeconomicus110, правда, ограниченное стенами их научной лаборатории. «Экономического человека» не выпускали «на улицу как человека из плоти и крови, чтобы он мог создавать законы для своих ближних»111. Второе важное различие между радикалами и экономистами заключалось в том, что эти последователи Адама Смита не считали, что, если люди будут преследовать эгоистические интересы, это породит естественную гармонию. Наоборот, они считали, что в обществе неизбежен конфликт.

Один из аспектов этого конфликта раскрыл Мальтус в своем «Опыте о законе народонаселения». Большое население, заявлял Мальтус, не всегда является благом. Он полагал, что темпы прироста населения значительно выше темпов прироста продовольствия, порождаемого землей112. Группой, которая виновна в нищете, возникающей в результате перепроизводства людей, является трудящийся класс. Мальтус как бы говорил работникам: «Отсутствие самоконтроля привело вас к тому, что ваша численность умножилась до состояния смертельной взаимной конкуренции»113. Следующий шаг в развитии аргументации Мальтуса сделал Рикардо. У него злодей не пролетариат, а землевладелец. С увеличением народонаселения должно обрабатываться все большее количество земли. Кроме того, поскольку одни земли более плодородны, чем другие, по мере роста численности населения более плодородные земли будут расти в цене. Небольшое число землевладельцев, которым повезло владеть этими более плодородными землями, будут богатеть просто благодаря ожиданию; такие землевладельцы могут становиться богаче, не трудясь при этом более усердно.

Промышленная буржуазия использовала теорию Рикардо с целью показать, что это не она, а землевладельцы суть эгоистичные члены общества, ответственные за нищету рабочих. Однако уже этот аргумент деловых кругов содержал в себе семена введения системы социального обеспечения: если ценность земли создается обществом, то, очевидно, общество и должно владеть землей. Экспроприировать злодеев! По словам Руджеро: «Вскоре рабочий… цитировал Рикардо против Рикардо»114.

Главной фигурой среди тех, кто использовал довод Рикардо для обоснования исключительно государственного владения рентой, занимал американец Генри Джордж. Он считал сформулированный Рикардо закон ренты «геометрической аксиомой». Он доказывал, что рента, поскольку она растет быстрее, чем производительность труда и капитала, понижает заработную плату и прибыль, вызывая тем самым спады производства и все большую бедность. Простое решение проблемы, предлагавшееся Генри Джорджем, состояло в том, что ренту должно присваивать государство. Единый налог на землю привел бы к постоянному росту государственных доходов, что позволило бы ему осуществить целый пакет новых программ. Джордж предсказывал: «Мы сможем достичь социалистического идеала, но не посредством репрессий, осуществляемым государством. Государство должно стать управляющим великого кооперативного сообщества всех людей»115.

Третья составная часть классического либерализма, содержавшая в себе семена изменений, была связана с религиозным аспектом либерализма. По выражению Гладстона, «главной опорой британского либерализма» был религиозный нонконформизм. Личная инициатива, конкуренция и дух кальвинизма присутствовали в каждой нонконформистской секте116. Их организация была конгрегациональной117, их члены в основном были выходцами из среднего класса и элиты рабочего класса118. Эти возрожденные нонконформистские секты119 были призваны сделать радикализм более гуманным. Homo oeconomicus и добрый самаритянин стали компаньонами. Наряду с нонконформизмом, вызванным к жизни деятельностью методистов, развивалось и евангелическое движение, которое действовало в рамках англиканской церкви и породило те же моральные и социальные достижения, что и методизм.

Результатом этого религиозного развития, по словам Джона Дьюи, стало всеобщее гуманистическое движение, «вызванное к жизни религией, активно выступившей против рабства, против жестокого обращения в тюрьмах, против грубых и механических методов административной благотворительности, а также, посредством фабричных законов, против нечеловеческих условий труда женщин и детей на заводах и в шахтах. Движущей силой каждого из этих проявлений гуманизма было евангелическое рвение»120. Это гуманистическое рвение и стало, конечно, зародышем нового либерализма.

К концу 1860-х годов классическая Либеральная партия выступила против Крымской войны121, в Гражданской войне в США поддержала в конечном счете северян (поскольку либералы воспринимали северян как борцов против рабства), сократила государственные расходы, ввела прямые налоги; она также поощряла большую независимость колоний (что в итоге проложило путь к созданию Британского содружества наций в XX в.) и религиозную свободу. Но Либеральная партия все еще не имела собственной политической позиции в сфере образования, либералы выступали против фабричного законодательства и государственной опеки рабочих и с почтительным педантизмом относились к свободе договора, который давал преимущества, главным образом, владельцам средств производства122.

Семена нового либерализма: рост, созревание и увядание

Как было показано выше, в Англии термин «либеральный» имел совершенно определенное значение, потому что был связан с конкретной политической партией. Но даже это совершенно определенное значение могло эволюционировать, поскольку доктрина либерализма содержала в себе семена перемен. Однако простой факт того, что семена посеяны, еще не дает уверенности, что они прорастут, — для этого необходимо создать подходящий климат. Примерно с 1870 г. в Англии началось формирование такого климата.

Одним из таких наиболее важных «климатических изменений» стало изменение установок и поведения наемных работников. Многие либералы утверждали, что бедность неискоренима. Однако поскольку индустриальная Англия процветала, убеждать бедных в том, что бедность естественна, становилось все труднее. Многие утверждали, что «если “естественные законы” экономики обрекают людей на бедность в условиях экономического процветания, значит, пора создать систему с другими законами»123. Рабочие взяли три главных элемента классического либерализма, представленные в общих чертах в предыдущей части, и довели содержавшиеся в них аргументы до логического конца.

Рабочие взяли на вооружение и развили также и другие постулаты классического либерализма: власть большинства и всеобщее избирательное право, под которым понималось расширение круга лиц, имеющих право голоса; свобода выбора рабочих мест, на которую они делали больший упор, чем на свободу торговли; свобода личности как свобода организации политических и экономических союзов наемных работников. Они выступили за экономический прогресс, но под прогрессом понимали управление экономической жизнью, осуществляемое неким общечеловеческим коллективом124.

Что думают рабочие, становилось все более важным, поскольку теперь они имели право голоса. В течение некоторого времени консерваторы, чтобы привлечь голоса рабочих, отстаивали трудовое законодательство и расширение избирательного права. Так что после второй избирательной реформы 1867 г. консерваторы были способны нанести поражение кабинету Гладстона в 1874 г.125, 126 Более привлекательная для масс позиция консерваторов вынуждала либералов измениться, с тем чтобы иметь возможность вернуть себе инициативу. В 1884 г.127 именно либеральное правительство приложило усилия к завоеванию голосов рабочих, добившись распространения права голоса на сельскохозяйственных рабочих, сделав избирательное право для взрослых мужчин почти всеобщим128.

Менялась не только позиция рабочих, но и позиция либералов; к этой перемене последних частично побуждала необходимость завоевывать голоса рабочих. Другая причина состояла в том, что того общества мелких капиталистов, которое постулировала либеральная философия, больше попросту не существовало. В ответ на возникновение новых крупных корпораций появились профсоюзы129. В конце концов либералы начали осознавать тот факт, что профсоюзы являлись вполне адекватной формой организации, потому что это были добровольные ассоциации свободных работников, позволяющие наемным работникам участвовать в конкуренции на равных130. Многие либералы начали также понимать, что вследствие растущей сложности общества такие виды деятельности, как образование, коммунальное обслуживание, банковские операции, перевозки, осуществляемые железнодорожными и пароходными компаниями, начинают приобретать характер социальных услуг и как таковые должны регулироваться и контролироваться государством или принадлежать ему131. Со времен Бентама либералы использовали для проведения реформ законодательную власть; так что многие либералы не были шокированы, когда обнаружили, что используют законодательство положительным132 образом133.

[81] Neil. «Liberalism», p. 341.

[82] Sartori. Democratic Theory, p. 357, 358.

[83] Neil. «Liberalism», p. 341.

[84] Философские радикалы — кружок интеллектуалов, объединившихся вокруг журнала «Вестминстерское ревью». Кружок объединял видных философов, историков, правоведов, экономистов, психологов, дипломатов, политических деятелей. Философские радикалы настаивали на разрушении власти британской аристократической элиты путем просвещения избирателей, расширения избирательного права, частой смены парламента и тайного голосования. Среди основателей кружка был известный экономист Джеймс Милль, среди его участников — Д. Рикардо. Идейным лидером «философских радикалов» был И. Бентам. — Прим. перев.

[85] Реформа избирательной системы 1832 г. (Reform Bill 1832) — общее название законопроектов, подготовленных парламентом в 1832 г. для усовершенствования избирательной системы. Реформа 1832 г. положила начало созданию современного гражданского общества в Великобритании, в XIX в. этот процесс был обозначен, как вехами, парламентскими реформами 1832, 1867, 1884—1885, 1888 г. — Прим. перев.

[86] Neil. Rise and Decline, p. 94.

[87] «Эньюэл Реджистер» (The Annual Register), «Ежегодник», первоначальное название: «Ежегодное обозрение истории, политики и литературы…» («A View of the History, Politics and Literature of the Year…») — авторитетное справочное издание, подготавливается и публикуется каждый год в течение вот уже более 250 лет; в нем сообщаются и анализируются главные события года, происходящие по всему миру. Первый номер журнала вышел в 1758 г. под редакцией Эдмунда Бёрка. — Прим. перев.

[88] Ibid., p. 94—95.

[89] J. M. Robertson. The Meaning of Liberalism. London: Kennikat Press, 1925, p. 15.

[90] Sir James A. H. Murray, ed. A New English Dictionary on Historical Principles, vol. 6. Oxford: Clarendon Press, 1908, p. 238.

[91] Sir William A. Craigie and James R. Hulbert, eds. A Dictionary of American English: On Historical Principles, vol. 3. Chicago: University of Chicago Press, 1942, p. 1417.

[92] Liberalitas — щедрость, одна из царственных добродетелей; императоры являли народу свою щедрость путем всевозможных раздач, как денежных, так и продуктовых. На римских монетах часто встречается слово liberalitas, к которому нередко добавляется число I., II., III. и до VII. и VIII., показывающее, сколько раз каждый император проявил щедрость. Сама добродетель при этом персонифицируется в образе женщины. В одной руке она держит тессеру — квадратную табличку с ручкой и определенным числом точек, показывающих, что правитель раздал народу деньги, зерно и другие предметы потребления; в другой — рог изобилия, обозначающий изобилие пшеницы в государственных зернохранилищах. Английское слово liberality означает как «терпимость», так и «щедрость»: впрочем, и латинское liberalitas означает не только «щедрость», но и «образ мыслей и действий, подобающий свободному человеку», а также «милосердие». — Прим. перев.

[93] К вопросу об использовании римлянами на монетах образа «Liberalitas» см.: Michael Grant. Roman History from Coins. Cambridge, Eng.: Cambridge University Press, 1958; ср.: A. R. Hands. Charities and Social Aid in Greece and Rome. Ithaca, N. Y.: Cornell University Press, 1968.

[94] Neil. Rise and Decline, p. 3.

[95] Hamilton Fyfe. The British Liberal Party. London: George Allen & Unwin Ltd., 1928, p. 14.

[96] Murray, vol. 6, p. 238.

[97] Новый ярлык «консервативный» имел успех еще и потому, что отвечал требованиям тех, кто был напуган страшными переменами во Франции. Robertson. The Meaning of Liberalism, p. 14.

[98] Sir James A. H. Murray, ed. A New English Dictionary on Historical Principles, vol. 2. Oxford: Clarendon Press, 1893, p. 855.

[99] Guido de Ruggiero. The History of European Liberalism, trans. R. G. Collingwood, Boston: Beacon Press, 1959, p. 128, 129.

[100] De Ruggiero. European Liberalism, p. 93, 128.

[101] Murray, vol. 6, p. 238.

[102] В 1847 г. Кокбурн писал: «Среди выступлений кандидатов — приверженцев консерватизма с трудом можно найти хотя бы одно, в котором не объяснялось бы, что имеется в виду “либеральный консерватизм”» (цит. по: Murray, vol. 6, p. 238).

[103] В этой части я опираюсь на аргументацию, разработанную Руджеро в «Истории европейского либерализма» на с. 94—123.

[104] De Ruggiero. European Liberalism, p. 99.

[105] Ibid., p. 102.

[106] Ibid., p. 106.

[107] В начале XX в. Англия опережала все другие страны, кроме Германии, по численности и организованности профсоюзов. Часть профсоюзных деятелей считала, что профсоюзы должны вести не только экономическую, но и политическую борьбу. В 1900 г. они организовали Комитет рабочего представительства для выборов в парламент рабочих депутатов. В 1906 г. комитет был переименован в Рабочую (лейбористскую) партию, которая в этом же году приняла участие в выборах и провела в парламент 29 депутатов. Таким образом, двухпартийная система была поколеблена: наряду с консерваторами и либералами возникла третья влиятельная партия — партия лейбористов. — Прим. перев.

[108] John Rosenburg. The Darkerning Glass: A Portrait of Ruskin’s Genius. New York: Columbia University Press, 1961, p. 131.

[109] John Ruskin. Unto This Last. New York: John Willy and Sons, 1875, p. 126 [Дж. Рёскин. Последнему, что и первому. М.: 1900].

[110] Человек экономический (лат.). — Прим. перев.

[111] De Ruggiero. European Liberalism, p. 109.

[112] Имеется в виду сформулированный Мальтусом «естественный закон», согласно которому население растет в геометрической прогрессии, а средства к существованию — в арифметической. — Прим. перев.

[113] Ibid., p. 110.

[114] Ibid., p. 111, 112.

[115] Joseph Dorfman. The Economic Mind in American Civilization, vol. 3. New York: Viking Press, 1949, p. 142, 146.

[116] Нонконформизм в Англии означает непринадлежность к Англиканской церкви. Само понятие вошло в употребление в XVII в. — именно тогда в Англии его начали применять по отношению к протестантам, выступающим против англиканства как «религии большинства». Во время гражданской войны почти все нонконформисты сражались на стороне парламента. Принятый с началом периода Реставрации «Акт о единообразии» (1662) лишил нонконформистов прав на свободу вероисповедания. Преследуемые властями, многие из них вынуждены были эмигрировать из Англии. Часть из них отправились в Северную Америку и впоследствии были названы «отцами-основателями» Соединенных Штатов, «отцами-пилигримами». В 1681 г. в Англии был принят Закон о веротерпимости, несколько облегчивший положение нонконформистов. — Прим. перев.

[117] Конгрегация — автономная церковная община. — Прим. перев.

[118] De Ruggiero. European Liberalism, p. 116.

[119] Возрожденными эти секты автор называет, видимо, потому, что в XIX в. положение нонконформистов в английском обществе существенно улучшилось; они даже получили право занимать государственные должности. К этому времени к нонконформистам причисляли пресвитериан, конгрегационалистов, баптистов, квакеров и методистов. Сами они называют себя представителями «Английских свободных церквей». — Прим. перев.

[120] John Dewey. «A Liberal Speaks Out for Liberalism», New York Times, February 23, 1936, sect. 7, p. 3.

[121] Крымская война началась в октябре 1853 г. и закончилась в марте 1856 г.

[122] De Ruggiero. European Liberalism, p. 133—135. Ср.: Lochner v. New York, 198 U.S. 45 (1905).

[123] Neil. Rise and Decline, p. 228.

[124] Max Lerner. It’s Later Than You Think: The Need for a Militant Democracy. New York: Viking Press, 1939, p. 9.

[125] См. выше, прим. 10 к гл. 2. — Прим. перев.

[126] De Ruggiero. European Liberalism, p. 140.

[127] В 1884 г. был принят третий закон об избирательной реформе права (см. прим. 10 к гл. 2). — Прим. перев.

[128] Neil. Rise and Decline, p. 234, 235.

[129] Neil. «Liberalism», p. 342.

[130] De Ruggiero. European Liberalism, p. 142.

[131] Ibid.

[132] Имеется в виду предоставление разного рода благ за счет государства. — Прим. изд.

[133] Neil. Rise and Decline, p. 245.