Он задержал дыхание и крепко сжал ее колено.
– Спрашивай.
Молчала. Он чувствовал ее теплое дыхание на своей шее.
– Когда мы с тобой в последний раз занимались любовью в лесу?
Он засмеялся и обнял ее крепче.
– Как это когда? Что у нас сегодня? Вторник. Вернее, среда. Значит, в воскресенье. Под ивой. Ты что, не помнишь?
– Одно дерево и редкий кустарник – это, по-твоему, лес? Тоже мне! Я имею в виду настоящий лес! С тысячей деревьев, в которые я могла бы упереться руками. С толстым зеленым мхом на коре. С таким густым кустарником, что даже птицы нас в нем не заметили бы. В лесу, который пахнет смолой, хвоей, травой, вереском, шишками. И камышом на берегу озера. Вот какой лес, Куба. Вот какой!
– Действительно, такой лес еще не видел нашей любви. Да только и я пока не видел такого леса.
– А ты помнишь наш лес?
– Помню, конечно, помню, – прошептал он. – И мосток тоже помню. К чему ты это?
– А вот к чему, – она улыбнулась, садясь на кровати. – Прямо перед твоей презентацией звонила Карина. Спрашивала, не нужен ли мне отпуск, и сказала, что, если получит все расчеты до конца недели, они отстанут от меня до отъезда. Ни звонков, ни писем, ни сообщений по WhatsApp. Вот я и подумала про тот лес. Я спросила, остался ли у нее контакт с монахинями. Она сказала, что остался. Она до сих пор, как только впадает в депрессию, звонит настоятельнице. Вот и сейчас связалась с ней, и оказалось, что мы можем приехать. Нам дадут еду и лодку. Комнаты у нас, правда, будут отдельные, но я подумала, что мы можем ходить в лес «собирать свою любовь». Как тебе такой план?
@9
Около одиннадцати она разбудила его. Светило солнце, дул легкий ветерок. Жара после ночного ливня спала. Они вместе пили кофе на балконе. На вешалке в гостиной висел его костюм, а на столе лежала льняная рубашка цвета небесной лазури.
– Мне нравится этот цвет, – сказала она, когда он вернулся на чердак поблагодарить ее. – Я купила ее уже давно, но как-то не было случая вручить. Кроме того, я хотела убедиться, что она подходит к костюму. Так вот, убедилась: ты в ней просто красавчик!
В супермаркете он был около двенадцати. Мужик в полосатой футболке сидел на краю скамейки. Не узнал Якуба, когда тот спросил про Искру, и какое-то время внимательно его рассматривал.
– А, это вы, уважаемый пан. А то, прошу прощения, глаза у меня от вчерашнего совсем заплыли, – ухмыльнулся. – Да и ночка тяжелая выдалась: затопило подвальчик, где я прикорнул. Так, почитай, глаз сомкнуть не пришлось, вот и узнаю не сразу. Да и мудрено узнать: сегодня вы какой-то другой, точно на свадьбу собрались или на праздник какой. А дело ваше вчерашнее решено, за мной не заржавеет: если Зигусь что скажет, то все будет точно, как в аптеке, и надежно, как в банке.
Он поднял футболку, достал из кошелька тщательно сложенную этикетку из-под пива, протянул ее и сказал:
– Пан Искра находится по адресу, который Зигусь тут указал. Это в двух шагах отсюда, потому что скорой сказали ехать к ближайшим лепилам. Из-за большой потери крови. Если пан Искра встретит вас лично, поклонитесь ему от меня и от Зигуся тоже. Его место в супермаркете никто не займет. Мы с Зигусем все держим под контролем, беспокоиться не о чем.
Больница действительно находилась неподалеку, две трамвайные остановки и несколько сотен метров по асфальтовой в колдобинах – ну а как же без них? – дороге. Небольшое потрепанное здание с узкой подъездной дорожкой для скорой помощи, трехэтажное. В приемном покое было много народу, все молчали. В глубине помещения за стеклом сидела женщина в белом халате с приставленным к уху мобильником. Он терпеливо ждал, когда та соизволит подойти к нему. Не подходила. Когда он в третий раз повторил «Здравствуйте», она сердито положила телефон и, не двигаясь с места, воскликнула нетерпеливым голосом:
– По какому вопросу? Очередь не видите?
Именно в этот момент он почувствовал в кармане вибрацию мобильника и поспешно вышел на крыльцо.
– Ты где и почему именно там? – Узнал он голос Витольда, который неизменно так начинал каждый их разговор. – Марика предложила встретиться вчетвером. В каком-то новом джазовом клубе. А потом посмотрим, как дело пойдет, может, переберемся к ней. К вашему сведению: я поддерживаю эту идею. А ты? Если ты согласишься, нас будет большинство.
Когда Витольд услышал, что друг в больнице, испугался не на шутку. Но когда Якуб объяснил ему, зачем пришел, сказал с типичным для себя сарказмом:
– Посещение польской больницы всегда связано с вероятностью того, что тебя просто не заметят. А чтобы заметили – пусть тебя туда внесут, ну или сам приползи с металлическим стержнем в башке. Ты до сих пор этого не знал? Значит, ты здоровый счастливчик и жить будешь долго.
Якуб закончил разговор и вернулся в приемный покой. Он стоял у самого стекла. Женщина в белом халате снова говорила по телефону и не обращала на него внимания.
И тогда он вот что придумал. Когда-то, еще в школе, учитель польского языка организовал цикл уроков о толерантности. В рамках этого цикла, ученики подготовили спектакль по мотивам популярного тогда молодежного романа Ричарда Эванса «Майкл Вэй. Заключенный из камеры № 25». Главный герой – подросток, больной синдромом Туретта, который в его случае проявлялся прежде всего интенсивным морганием, особенно в стрессовых или неловких ситуациях. В роли Вэя был Витольд, что никого не удивило. И хотя герой книги не сыплет ругательствами, Витольд стал убеждать учителя, что драматургически будет лучше, если на сцене не моргать (в книге это понятно, а со сцены – не видать), зато его персонаж будет ругаться. Учитель, конечно, не хотел соглашаться на это. И тогда Витольд во время одной из репетиций начал ругаться, но… произнося слова наоборот. Так из его уст то и дело вылетали «йух», «дялб», «адзип» и многое другое. Он ввертывал эти слова в текст так органично, так легко, что учитель, в конце концов, сдался.
Вит сыграл свою роль отлично, и в школе появилась мода на ругательства, произносимые задом наперед. Именно от него Якуб научился идеально имитировать тики, характерные для больных с синдромом Туретта, и теперь он решил использовать эту способность. Он начал биться головой о стекло, яростно клясть все последними словами, благоразумно перевернутыми наоборот, судорожно трястись. При этом он строил дикие рожи, высовывал язык, морщил лоб и закатывал глаза. Люди в приемном покое стали потихоньку отодвигаться подальше. Послышались крики: «псих», «безумец», «бедняга», «эпилептик», «есть в этой, на хрен, больнице врач вообще?»
Женщина за стеклом вскочила со стула, с опаской подошла к нему, как к собаке, которая может вцепиться в горло. В приемном покое воцарилась тишина.
– Все будет хорошо, сейчас мы вам поможем. Вы в больнице, только спокойно, – повторяла она.
Якуб выпрямился, поправил пиджак и громко сказал: