Она потушила гриль, сняла перчатки и присела рядом с пуфом.
– Я не знаю, что ты пил раньше, – сказала она, посылая ему легкую улыбку. – Я нашла только бутылку ширазы. К сожалению, последняя, – добавила она, дотянувшись до корзины. – А теперь говори! Без подготовки и без запинки! С кем пил, что пил и почему без меня? – Она протянула ему бутылку и штопор.
Сначала он отчитался по внеплановому посещению Марики, рассказал о том, как проходила подготовка, как на него кричал Витольд.
– Господи, только двенадцать минут? Чтобы объяснить работу компьютера? Да еще не простого, а квантового? Бедняга! – воскликнула она. – Хотя, с другой стороны, я не знаю, – добавила она тихо, запуская руку ему под рубашку и нежно покусывая его ухо, – ты за двенадцать минут можешь сотворить такие чудеса!
Он рассказал ей о неожиданном ночном возлиянии на балконе и о том, что, по его мнению, у матери есть какая-то тайна. Но тайна была не только у матери, она была и у него: он скрыл от Нади, что разговор с матерью был, между прочим, и о ней, что он показал Надину фотографию и что мама хочет с ней познакомиться. Решил, что скажет об этом только тогда, когда подготовит встречу.
Потом рассказал Наде об отце и о своих тревогах, о том, что с некоторых пор его стал беспокоить брак его родителей: вроде стабильный, но с какой-то странной асимметрией в повседневных отношениях. Его отец стремится к близости, и мать либо намеренно не видит этого, либо не может ответить взаимностью. Не то что не уважает отца. Уважает, и это видно. Считается с его мнением. Просто воспринимает его как друга и советчика, а не как своего мужчину. Он решил, что такая ситуация должна быть очень болезненной для отца, хотя тот ничем этого не выдавал. Лично он не смог бы жить в таком браке.
Надя слушала его молча. Не прерывала, не комментировала, ни о чем не спрашивала.
Наконец он спросил про Мюнхен. Хотел знать, есть ли какие сдвиги.
– Звонил Алекс, – ответила она. – Он спрашивал о калькуляции и во сколько я прилетаю, потому что хочет послать за мной машину. Потом звонила Карина. Спрашивала в основном про тебя. Я отправила расчеты, завтра займусь отлетом, а Карине сказала, что ты моя любовь.
С пуфа она сползла на траву и положила голову ему на бедра.
– Я понимаю твоего отца, – сказала она. – Любовь не имеет отношения к симметрии или асимметрии. К счастью. Потому что если кто-то за свою доброту ожидает равноценной доброты, то это уже не любовь, а какой-то бизнес. Симметрии могут быть разные, этому учит работа с камнем. Некоторые симметрии можно получить только как отражение в зеркале, то есть в виде призрака. Отраженную в зеркале перчатку с левой руки можно надеть только на реальную правую руку – вроде бы подходят друг другу, а вроде и не подходят. А может, для твоих родителей любовь значит что-то другое, не то же самое, что для тебя? – Она подняла голову и посмотрела ему в глаза. – Вот, например, когда я смотрю на Карину и Алекса, мне тоже иногда трудно поверить, что между ними любовь. Только их ситуация диаметрально противоположная: это Алекс окружает себя стеной, а Карина постоянно пытается сквозь нее пробиться. Но я знаю, что они любят друг друга. Симметрично или асимметрично – все равно, как ни назови.
Она встала и, обходя клеенку, задула одну за другой свечи. Наконец, протянула ему руку и сказала:
– Спать пора. Обещаю, что сегодня не стану отгораживаться стеной.
@8
Он проснулся первым. Нежно освободился от Надиных объятий и сел на краю кровати. Когда натягивал футболку, услышал тихий голос:
– Ты говорил во сне, понимаешь? Про какую-то Надин. Очень трогательно.
Он повернулся. Голая, она лежала на животе, обратив взор к нему. Стянутое на край постели одеяло прикрывало ее стопы. Сквозь щели в жалюзи пробивалось солнце и ложилось яркими полосами на спину, ягодицы и ноги. Глядя на нее, он испытал чувство дежавю: рассыпанные по подушке волосы, смотрящие на него широко открытые глаза, улыбка.
– Надин? Что ты говоришь, – прошептал он и наклонился над ее спиной. – Я что-то конкретное сказал? – полюбопытствовал он.
– Даже очень конкретное. Ты звал ее, потом быстро дышал, а потом снова звал, – ответила она.
Он засмеялся, встал, поднял жалюзи и открыл дверь на балкон. Подошел к люку, спустился на несколько ступенек и, выставив голову, спросил:
– Надин, дорогая, принести тебе кофе в постель прежде, чем я уйду?
– Замечательно, что ты об этом подумал, но спасибо, нет, – ответила она, вставая. – Вот вернешься с булочками, и мы выпьем вместе. Купи горчицу и уксус, закончились. И копченую ветчину, нарезку. Я приготовлю на завтрак яйца Бенедикт. Только возвращайся поскорее, – крикнула она ему вслед. – С Искрой поговоришь в другой раз.
В супермаркете было непривычно пусто и тихо. Обычно Якуб приходил сюда по субботам, когда народу было много. Но во вторник в десятом часу утренний наплыв посетителей уже схлынул. Кот Бегемот, как обычно, лежал между винным и мясным отделами, на этот раз чуть дальше от холодильников, греясь в солнечных лучах, пробивавшихся через стеклянный купол.
Искры на скамейке перед винным отделом не было. Он подошел к тощему мужчине в застиранной полосатой футболке и необъятных трениках, стянутых на животе толстой веревкой, сел рядом и, протягивая ему десятку, спросил:
– Добрый день. Я ищу пана Искру. Может, знаете такого?
Мужчина отставил две пустые бутылки из-под пива и поднял майку, приоткрыв истощенное тело, во многих местах покрытое шрамами и болячками. Дотянулся до подвешенного на ремне кожаного кошелька-подковки и засунул банкноту внутрь.
– Да воздаст тебе Господь Бог за твой добрый поступок, – пробормотал он и похлопал Якуба по плечу. – А вашего Искру я знаю, конечно, знаю – сказал хриплым голосом. – Но не так чтобы очень. Вроде, похож на наших, но не наш. Вроде как мужик что надо, но не свойский. Глаза книжками портит. И как начитается, так в раздумья и впадает. А о чем тут, пане мой дорогой, думать? – спросил он, глядя ему в глаза. – Когда уж жизнь мимо человека пролетела, то нужно склеить все, что можно. Никто другой за него этого не сделает. – Он умолк на мгновение. – А пана Искры с воскресенья в магазине не было. Очевидно, что уважаемый пан нездешний или газет не читает, иначе бы уважаемый пан знал. Весь район об этом говорит. В воскресенье после богослужения, когда народ за покупками бросился, под супермаркетом мордобой устроили. Пан Искра, вышел курнуть, а там женщина лежит, и какой-то пьяница, но не из наших, Господи сохрани, несчастную пинает. Пан Искра по-хорошему того попросил, чтобы он себя в руки взял, пани Мариола из мясного и пани Людмила, кассирша, могут подтвердить. А пьяница тот говорит, что, мол, не твое это дело, и продолжил женщину пинать. Ну, тогда пан Искра так рассерчал, что у него глаза кровью налились и пена на губах появилась. Прыгнул он на пьяницу и так его ударил, что тот на землю упал. На что тот косолапый Искру под ребро пырнул, а как увидел народ юшку, то зашумел и «Полиция! Полиция!» закричали. Так громко, что я сам со скамейки сорвался и на улицу выбежал. А там пан Искра на земле. Пьяница как понял, что человека перышком сильно задел, то ноги в руки – и в парк как на крыльях, а женщина за ним. Скорая была вмиг. Причем сразу с доктором и с мигалкой. Забрали пана Искру. Осталось от него только пятно на асфальте. До ужина здесь крутились двое легавых. Супермаркет заперли, нас вышвырнули на улицу. Пани Мариола так нервничала, что даже капли принимала успокоительные. Когда менты свалили, то вечером мы пошли с Зигусем, который тоже уважает пана Искру, принесли песок из песочницы и посыпали асфальт, чтобы кровь народ от магазина не отпугивала.
Якуб слушал эту историю в шоке, а выслушав, вскочил со скамейки и подбежал к женщине за мясным прилавком. Та подтвердила, что «пани Мариола» – это она, и тогда он расспросил ее о событиях воскресенья. Все совпадало. Она не знала, куда увезли Искру, но местный участковый, появившийся в супермаркете в понедельник утром, сказал, что нож был коротким и до сердца не достал.
Когда Якуб вернулся, мужчины в полосатой футболке уже не было. Он снова увидел его уже у овощного прилавка: тот потягивал пиво и разговаривал с продавщицей. Якуб подошел к нему и отвел в сторонку.
– Могли бы вы узнать, в какую больницу забрали пана Искру? – спросил Якуб, сунув ему стозлотовую купюру.