Почему Якуб выбрал именно этот день для откровений? Может, так оно и должно быть? Может, это не случайно? Может это дополнительное наказание? Может быть, речь шла именно о том, чтобы, услышав о счастье сына, она еще раз остро ощутила, что двадцать один год назад разрушила собственное счастье?
А может, и нет? Может, как раз наоборот? Может, это искупление за отказ от того счастья? Ведь она живет, пусть не в самом счастливом, но все-таки образцовом браке, у нее нормальная семья, уютный дом и здоровый, умный, счастливый сын. Разве не это главное? А двадцать один год назад был всего лишь интернет. И учащенное сердцебиение во время поездки на выходные в Париж.
– Ты знаешь, что сегодня, то есть вчера, я рассказывал Наде о тебе? – прервал ее размышления Якуб.
– Разве? И что же ты ей сказал, сынок?
– Что? Правду сказал! Что ты прекрасна. И что я всегда целую тебя, когда ухожу из дома надолго, – прошептал он, положив ей руку на плечо. – И что тебе нравится Кортез. Ведь я имел право сказать ей это, не так ли? – спросил он с улыбкой. – Помнишь, ты велела папе вынести елку на помойку, а он нашел его диск под кучей сухих иголок?
– Конечно! Как я могу забыть? – воскликнула она. – Я была так тронута. Может, потому что это был такой неожиданный подарок. Никто из вас не хотел признаваться. Отца я не подозревала, потому что для него без разницы что Кортез, что кортизол. – Она усмехнулась. – Вот только не понимаю, почему ты так отнекивался. Ведь никто другой не мог…
– И тем не менее, это был не я, – прервал он ее. – Диск не от меня, а от Нади. Но тогда я не хотел рассказывать тебе о ней. Потому и отнекивался. Ты бы ведь тогда стала расспрашивать, да? А я о ней почти ничего не знал, кроме того, что я в нее влюблен.
– Не стала бы, сынок. Ты ведь однажды попросил меня не спрашивать, – тихо сказала она и замолчала.
Это его решительное «я влюблен в нее» разбудило воспоминания. Когда он был с Марленой, он тоже так говорил. Она думала тогда, что это просто первая любовь, что он наивный ребенок и не знает – это когда-нибудь закончится. Она не предвидела катастрофы. Ее сын оказался еще более наивным, чем она думала. Он перепутал любовь с потерей сознания.
Она смотрела на его худую руку. Он держал ее запястье и нежно гладил своими длинными пальцами.
– Ты ужасно похудел, сынок. Ты вообще что-нибудь ешь? – прошептала она.
Он сжал пальцы и сказал:
– Помнишь, как ты писала мне письма, когда я был в Штатах? Я думал о них вчера. Тогда ты тоже постоянно меня спрашивала: «Ты там вообще что-нибудь ешь, сынок?». Помнишь?
– Конечно, помню, – ответила она. – Ты привез их с собой. Они все еще у меня. Я храню их вместе с другими моими сокровищами. В старой жестяной коробочке. На верхней полке в кладовке. А почему ты сейчас вспомнил об этих письмах? Почему ты спрашиваешь, сынок? – прошептала она.
– Помнишь, что я не отвечал? Ты постоянно писала, а я не отвечал. Тебе, должно быть, становилось не по себе, ведь так? – спросил он, глядя ей в глаза. – Ты знаешь, что я только вчера это понял? Только когда я рассказывал об этом Наде, до меня дошло, что я вел себя как…
Он не договорил. Осекся. Достал бутылку. Его рука дрожала, когда он наливал себе виски.
– Я рассказал ей, как часто плакал, читая твои письма. И что скучал по тебе. Но тебе я никогда этого не говорил. Ведь правда, никогда? Помнишь? Помнишь, что я не говорил?
– Помню – не помню, – повысила она голос. – О чем ты, Куба? Родители не нуждаются в том, чтобы им это говорить, они и так знают. А те письма? Ну… – Она вздохнула. – Я писала их из чистого эгоизма. Это звучит странно, но именно так и было. Тоска ужасная, но самое худшее, что ее не выразишь никакими словами. Я, честно, даже и не надеялась, что ты станешь отвечать. Ответа я ждала бы скорее от парня, жениха или мужа…
Или от любовника, – подумала она.
– Сынок, – прошептала она, теребя ему волосы, – что такое произошло сегодня, что ты решил мне рассказать о Наде?
– А ты почему решила напиться, сидя на балконе? Причем, напиться виски, а не вина? И закурить сигарету? – ответил он вопросом на вопрос.
– Я же сказала – ночь уж больно хороша…
Он покачал головой с недоверием, но допытываться не стал. Рассказал ей про планы на Грузию и о том, что Наде придется поехать в Мюнхен. Хотя он понимал ее мотивы и знал, что это для нее очень важно, и в плане профессиональном это решение, возможно, даже судьбоносное, в его голосе были слышны разочарование и печаль.
– В Мюнхен? На три месяца? – воскликнула она. – Парень, о чем вообще речь? Какое такое долгое расставание? Я понимаю, какой-нибудь монастырь в джунглях Камбоджи сроком на год, – говорила она, не скрывая удивления. – А тут, Мюнхен! Конечно, чуть дальше восьми остановок, но не конец же света! А теперь слушай меня внимательно. Тетя Аня вот уже два года пытается переехать в Мюнхен на ПМЖ. Пока что ей удается ездить туда только по выходным или в отпуск. В Мюнхене живет ее новый жених, и она всегда, когда придавит тоска, в пятницу после работы садится в машину и едет к нему. Возвращается в воскресенье, чтобы в понедельник утром успеть в офис. Уверена, она будет рада, если ты составишь ей компанию. Вы сможете меняться за рулем.
Мюнхен! Боже, еще и это! Почему именно Мюнхен, а не, скажем, Кельн? Там тоже много памятников, нуждающихся в реставрации. Сколько же раз она пыталась поехать с Аней в Мюнхен? И всегда, в последний момент, отказывалась. Что-то ее останавливало, чего-то она боялась. Конечно, не того, что они вдруг, спустя двадцать один год, столкнутся случайно на переходе или в дверях кафе и не узнают друг друга. Хорошо, если б этим все ограничилось. Она боялась, что путешествие превратится в печальное паломничество по следам воспоминаний.
Наверняка все именно так и произошло бы, потому что Мюнхен у нее ассоциировался только с ним. Она села бы на скамейку перед его институтом. Может, ей захотелось бы войти туда. Непонятно зачем, потому что в его офис, туда, где все началось, ее все равно не впустили бы. Ну а даже если бы впустили, что тогда? Она коснулась бы клавиатуры его компьютера и разревелась? Ну нашла бы она дом, в котором он жил, а что дальше – не знала бы даже, в какое окно смотреть. Прошлась бы туда и обратно под эстакадой и вспомнила бы, что случилось на следующий день после трагедии, которая там произошла. И что это изменило всю ее жизнь. А вечером она затаилась бы в каком-нибудь кабачке и пила бы виски в одиночестве, вспоминая все, что было. Так, как она делала это каждый год восемнадцатого июля. Поэтому, несмотря на неоднократные приглашения Ани, она так ни разу и не съездила в Мюнхен.
Якуб молча посмотрел на сереющее небо, допил остаток виски и сказал:
– Спать пора, а то скоро совсем светло станет. Тебе ведь сегодня еще работать.
– Не беспокойся, сынок, справлюсь. Ради такой ночи можно и поспать поменьше, – сказала она с улыбкой.
– Скинешь мне номер тети Ани?