— Угу…
— Ишь ты, кавалеры… — улыбается самым маленьким Данило.
Они ему тоже улыбаются.
— Мы не кавалеры…
— Вон как! Ну, тогда… мужики!
— Ха-ха, хи-хи… Такое скажут!
— Паром с той стороны?
— Угу…
— Ишь ты, зайцы…
И расходятся. Детишки — бегом лугом, Данило и Полька — неторопливо, нащупывая сапогами твердь. А навстречу им еще двое лет по шестнадцать, а может, и по семнадцать. За руки взялись, друг на дружку не смотрят, и цветов ни у него, ни у нее — эти уже боятся желтого… Завидя старших, пошли порознь, низко наклонив головы, глаза прячут.
— Добрый день, — тихонько сказали, а миновав стариков, оглянулись и снова за руки взялись.
Полька улыбается тихо, под ноги себе, молодеет лицом. Потом:
— Когда-то, может, помнишь, как мы в такую вот пору гуртом в ладушки на лугах играли. Ты уже тогда на вечеринки похаживал, а меня в сумерки еще и за ворота отец не пускал…
— Это вон там, на Кудиншюй пуще?
— Ага. Тогда я тебя догнала, отдала ладку…
— Потому и отдала, что я не хотел убегать…
— Может, и так… А домой пришла, целый вечер ту ладонь, которой тебя тронула, к сердцу прикладывала, Господи, глупые мы тогда были.
— Не глупые, а молодые, — как можно значительней произносит Данило и бровями этак пошевеливает — то вверх их поднимет, то на глаза напустит — улыбается. Потом вздыхает: — Было, было, да уже не будет…
II обоим нм становится немножко грустно — знают, что и вправду не будет, потому и молча г.
Впереди слышны удары топора, эхо над водою разносится. Это паромщик чинит паром после зимы — пока есть время и никто не подоспел, чтобы переправиться на другой берег. Завидя Данилу и Польку, он снимает шайку и кланяется нм, потому что долго не виделись.
— Живы-здоровы?
— Да слава богу!
— Что там у вас, в Верхней?
— Весна…
— А новенького?
И разговорятся на часок, хотя это новенькое известно всем троим. А уже когда солнышко вымахнет из-за деревьев и настил на пароме задымит серебристым паром, просыхая, двинутся на ту сторону. За проволоку, что переброшена с берега на берег и провисла серединой в воду, берутся двое, паромщик и Полька, а Данило садится на мешок и смотрит вдаль по реке. К проволоке его не подпускают, чтоб не оступился как-нибудь да в воду не упал или руку в шкив не воткнул — уж такой он истовый в работе, суетливый.
И плывут: скрип-скрип, тьох-тьох — выпевает проволока, а вода паром обтекает и шелестит — упругое весной течение, воды много.
Пристав к берегу, Данило и Полька выходят, стоят некоторое время молча, посматривают в ту сторону, куда Даниле идти, потом Полька ему:
— Ну, ты ж берегись там…
А он: