— Ничего, ничего, он хлопчик смирный, ребенок еще совсем.
— Ой, ну такое…
Потом кто-то дунул на каганец, стало темно, только через комин струился приглушенный желтый свет.
— «Береза», я «Трава», вы слышите меня? — рассудительно произносил Калюжный, будто тот, кого он спрашивал, был где-то рядом.
По лежанке зашуршали босые ноги, чиркнула, загорелась спичка — и я совсем близко увидел Катю: прищуренные глаза сухо блестели за длинными и густыми ресницами, волосы упали на щеки, широкая белая сорочка остро натянулась на груди.
Она какое-то время смотрела на меня, свернувшегося в самом углу, потом тихо, только грудью засмеялась, и на щеках у нее задрожали две глубокие дужки-ямочки.
— Ох, какие же у него глаза, горюшко ты мое! Не глаза, а головастики! — удивилась она шепотом. — Пустишь тетку переночевать?
— Ложитесь, — я хотел отодвинуться еще дальше, ио дальше уже было некуда.
— Ну, ну, чего ты меня робеешь? Я не кусаюсь! — Катя быстро юркнула под рядно и хотела обнять меня за плечи, но я отвел ее руку.
— Не нужно, мне тепло.
— О, да мы еще и с гонором!
Катя зевнула, улеглась поудобнее и вмиг уснула. А я долго слушал потом, как она дышит — словно листва на дереве шелестит летним утром; как Стоволос вполголоса учил Ваню, время от времени приказывая ему не дремать; как стелила постель в той комнате Кондратьев-на, взбивая подушки, и устало потрескивал приемник.
Среди ночи меня разбудил тихий, вкрадчивый шепот над самым лицом и сильный запах винного перегара, забивавший мне дыхание.
— Ка-та… Катуша… — чьи-то цепкие пальцы быстро и больно ощупали мои бедра, живот и на какой-то миг замерли холодными клещами на груди.
— Что?.. Кто здесь?.. Катуша!..
Увидев прямо перед собой большие блестящие во тьме глаза и хищный оскал зубов, я вскрикнул и рванулся, чтобы подняться, но руки сильно прижали меня к постели.
— Кто? Кто это?..
Вдруг руки, державшие меня, увяли, и глазастое, оскаленное привидение, застонав, начало отдаляться, растворяясь в темноте. Оттуда донесся издевательски-поучающий шепот Коти:
— Ах капитан, капитан… Ты не багаж, а я не носильщик… Неужели ты этого не понимаешь, бездарный Ромео!.. Н-да, а руки у тебя тонкие, брат, — одни косточки… Как же ты саблей орудуешь?..
— Ша!.. Ч-ш-ш… — шипел Дженджибаров. — За-ачем шум па-аднимать?
А рядом со мною, под комином, где я засыпал, едва сдерживала смех Катя. Как она очутилась там, а я тут?
После короткого разговора в сенях щелкнула задвижка на двери, шелестнула солома под ногами, и на печь заглянул Котя.
— Что, Харитон, струхнул? — спросил он. — Ничего, пьяный человек, вот и дебоширит. Ты спи, браток, спи…
Катя притаилась в углу, даже дышать перестала, а я, сдерживая внутреннюю дрожь, укрылся с головой и закусил губу, чтобы не заплакать от страха и обиды: что я всем им — там, у Меланьи, а теперь тут — затычка?..
Заснуть мне так и не пришлось до самого утра, потому что перед рассветом Стоволос, подменивший Котю и Калюжного, громко и, как мне показалось сквозь дрему, испуганно закричал:
— Кузовичков, Калюжный, подъем! Котя, голубчик, мигом на телефон! Михаил Васильевич, на дубляж! «Береза», я «Трава», слышу вас хорошо, хорошо слышу… Котя, передавайте…
Зашуршала одежда, задребезжал телефон, проснулась Кондратьевпа:
— Что там, хлопцы, а?
— Ничего, мамаша, спите, спите… Девять, семь, четыре, три…
— Наш квадрат?