— А на то, — отвечает Свирид. Или молчит, будто и не слышит.
Он-то знает, для чего ему все это. Кто-кто, а он знает. Ночами, когда не спится старому, возвращаются к нему кони-года, и каждый год целый, словно день, потому что слежался в памяти, и дней тех много, ясных и черных, счастливых и несчастливых. Ясные молчат, светят далекими тихими звездами и, как звезды, не греют. А черные стращают:
«Забыл, как ты копался весной в грязи, когда еще вода с грядки не сошла, да искал вымерзшую, сплюснутую в оладушек картошину, чтобы растереть ее с горстью кукурузной муки, а потом испечь на сухой сковороде горькую лепешку?..»
«Забыл, как ходил в обмотанных рукавами от старого ватника галошах, что смерзлись за день и клещами сжимали ноги?..»
И наутро, проснувшись и позавтракав куском хлеба с яблоком или кружкой вишневого чая, принимался Свирид хлопотать по хозяйству. Если же делать было нечего, шарил во дворе, в саду или на дороге — может, найдется что-нибудь подходящее. Увидит в траве фасолину, выпутает из спорыша и принесет в хату — в горшок с фасолью положит; заприметит усохшую веточку на яблоне или груше — взбирается к ней по-стариковски неловко, чтобы обломить, — ив сарай ее, к дровам.
И так каждый день. Не живет, а охотится. На глазах у всего села, вызывая у людей жалость, или смех, или издевку. Но Свирид этого не то что боялся, а будто и не замечал.
«Смейтесь, смейтесь, посмотрим, кто плакать будет».
Боялся он единственной родственницы своей, племянницы Марфы, тоже одинокой, пожившей уже молодицы. Прибежит она, бывало, принесет горячих пампушек, меду базарного кружечку, а то и борща в горшочке горячего, и если он не успеет заметить ее еще издали и позапирать свои арсеналы, то Марфа, кажется ему, так и впивается взглядом в его добро.
«Ишь, пожирает, пожирает, будто она его наживала!» — думал Свирид зло и норовил хотя бы собою загородить двери кладовки, хлева или подступы к погребу. Да разве прикроешь, если она делает вид, что в хлев разогналась, а сама уже, глядь, в погреб шастнула.
«Как моцоклет!»— возмущался Свирид.
Более едкого сравнения не находил, потому что больше всего в жизни ненавидел мотоциклы. Может, потому, что сосед-тракторист вот уже десять лет будил его до рассвета своей двухколесной машиной.
«Дыр-дыр, дыр-дыр!» — передразнивал Свирид, услыша, как сосед заводит мотоцикл. Еще и вслед ему, когда тот выезжал далеко за село и мотора уже не было слышно, дыркал и плевался.
И не елся ему ни мед племянницын с пампушками, ни теплый хлеб с борщом.
«Подлизывается, думает, за ложку меду завещание на хозяйство скорее выудит. Ждет, видать, не дождется, пока дядька ноги протянет. Ну да подожди, подожди…»
Ему и в голову не приходило, что Марфе больно смотреть на него, старого, изнуренного работой, едой всухомятку и бессонницей от мыслей, как бы приумножить свое добро; что копается она в его тайниках только для того, чтобы спасти хотя бы то, что можно, ведь все же пропадет, не из чего будет дядьке и супа сварить зимой! Сгниет от старой прошлогодней картошки молодая, насыпанная сверху, превратятся в труху от старых свежие сушеные фрукты…
«Ишь ты, перещупывает! — бубнил Свирид. — Щупай, щупай!.. Еще не скоро будет сладко! Еще мой ворон не скоро прокаркает…»
Свирид решил не умирать до тех пор, пока космонавты не найдут еще одной земли с людьми и пока он не узнает, какая там жизнь: есть там правители или нет, верят ли те люди в бога или нет, а если верят, то в какого — отца, сына или святого духа. Главное же, как там строят хаты: так, как у нас, или, может, не так? У нас, например, окна в стенах, а у них, может, в потолке — кто знает.
Бывает, идет кто-нибудь мимо Свиридова двора подвыпивши— а есть и трезвые да глупые, — увидят старика за какой-нибудь работой, и:
— Стареем, дед?
— Конечно, не молодеем, — Свирид на это.
— А не страшно умирать, дед?
— Не знаю. Когда буду умирать, приходите, скажу.
— Неужели так ни разу про смерть и не думали?
— А зачем про нее думать? Придет — окликнет.
— А куда вам, дедушка, хочется попасть — в рай или в ад?
— Куда пошлют.
— Разве, дедушка, и там начальство есть, а?
— А как же! — уже весело скажет Свирид, потому что чувствует еш. с силу в теле, почему бы не пошутить. — Без начальства нельзя!
Когда же от села в район пустили автобус и селяне, кому было с чем, взяли моду ездить в городок на базар, зажил Свирид как никогда. Наберет две корзинки яиц, отвезет — деньги; зарежет двух-трех петушков, продаст — деньги; сбудет мешок сушеных фруктов — деньги.
Трижды в неделю базар. И три дня эти для Свирида — праздник.