Это были самые ужасные ее слова. Данкану нравились некоторые охранники, и они, случалось, заманивали его поиграть, посмеяться и покувыркаться. Его шалость — вылазка к огневому бункеру — навредила его друзьям.
Данкан знал, что такое «понести кару».
«Проклятие Шванги! Проклятие Шванги!..»
После разговора со Шванги Данкан побежал к своей главной наставнице того времени, Преподобной Матери Тамалан, еще одной увядшей старухе с холодными манерами, белоснежными волосами над узким лицом и морщинистой кожей. Он настойчиво желал знать от Тамалан, что за кару понесут его охранники. Тамалан впала в удивительно грустное настроение, ее голос стал напоминать песок, скребущий по дереву.
— Наказание? Ну, ну.
Они были в том маленьком учебном кабинете при большом гимнастическом зале, где Тамалан проводила каждый вечер, готовясь к урокам следующего дня. Там полно было пузырьковых и катушечных устройств для чтения и других приспособлений хранения и извлечения информации. Данкану это место нравилось гораздо больше библиотеки, но ему не дозволялось находиться в учебном кабинете одному. Это была светлая комната, освещенная множеством глоуглобов на суспензорных буйках. При его вторжении Таламан отвернулась от разложенных ею уроков.
— Есть всегда что-то от жертвенного пиршества в наших высших карах,— сказала она.— Охрана, конечно же, понесет высшую кару.
— Пиршество?— Данкан был озадачен.
Тамалан совершила полный оборот на своем крутящемся сидении и поглядела прямо в его глаза. Ее стальные зубы сверкнули в ярком освещении.
— История редко добра к тем, кто должен понести кару,— сказала она.
Данкана передернуло от слова «история». Он знал, что у Тамалан за ним стоит — она собирается дать ему урок, еще один скучный урок.
— Наказания Бене Джессерит не забываются.
Данкан пристально поглядел на старческий рот Тамалан, ощутив, что это исходит из болезненного личного опыта. Он вот-вот узнает что-то интересное!
— Наши наказания несут неизбежный урок,— сказала Тамалан.— Это намного больше, чем боль.
Данкан уселся на пол у ее ног. Отсюда Тамалан выглядела черной и зловещей фигурой.
— Мы не наказываем крайним страданием,— сказала она.— Страдание — это то, что приберегается для перехода через спайс в ранг Преподобной Матери.
Данкан кивнул. Из сведений в библиотеке он знал о «Спайсо-вой Агонии»,— таинственном испытании, порождавшем Преподобную Мать.
— И при всем том, главные наказания болезненны,— сказала она.— Они также эмоционально болезненны. Эмоция, пробуждаемая наказанием, всегда является той, которую мы разглядели как главную слабость виновного, и поэтому наказание усиливается.
Ее слова наполнили Данкана необъяснимым страхом. Что они сделают со стражами? Он не мог говорить, но в том и нужды не было. Тамалан еще не закончила.
— Наказание всегда завершается десертом,— сказала она и хлопнула руками по коленям.
Данкан нахмурился. Десерт? Это часть пиршества. Как может пиршество быть наказанием?
— Это не на самом деле пиршество, но идея пиршества,— сказала Тамалан. Ее когтистая рука описала круг в воздухе.— Приходит десерт, что-то абсолютно неожиданное. Наказуемый думает: «Ага, я наконец прощен!» Ты понимаешь?
Данкан покачал головой. Нет. Нет, он не понимал.
— В этом сладость момента,— сказала она.— Ты прошел через все причиняющие боль пиршества и достиг в конце чего-то, что ты способен смаковать. Но! Пока ты смакуешь это, и приходит самый болезненный момент из всех — понимание, что это не удовольствие напоследок. Нет, разумеется. Это — главная боль самого главного наказания. Это накрепко связано с преподносимым Бене Джессерит уроком.
— Но что она сделает с охраной?— Данкан с трудом заставил себя произнести эти слова.
— Я не могу сказать, как именно накажут каждого. Мне нет нужды это знать. Я могу тебе только сказать, что для каждого из них это будет по-разному.
Тамалан явно ничего больше не скажет. Она вернулась к лежащему перед ней уроку на завтрашний день.
— Завтра мы продолжим,— сказала она,— изучать происхождение различных акцентов и разговорного галаха.
Никто больше, даже Тег или Патрин, не ответит на его вопросы о наказаниях. Даже охранники, когда он потом их повстречал, отказались говорить о своих испытаниях. Некоторые реагировали сухо на его заискивания, и никто с ним больше не хотел играть. Не было прощения среди наказанных. Хоть это было абсолютно ясно.
«Проклятие Шванги! Проклятие Шванги!..» Оттуда-то и началась его глубокая ненависть к ней. Его ненависть к ней разделили все старые ведьмы. Будет ли эта молодая, как все старые?