В силу вышеизложенного многозначительному упоминанию следователем-криминалистом «курточки из искусственного меха», якобы принадлежавшей Дубининой, но почему-то обнаруженной на Золотареве, вряд ли стоит придавать слишком большое значение. Это всего лишь очередной прокурорский ляп в ряду полудюжины других, куда более существенных. На самом деле Семен Золотарев все время оставался в собственной куртке из искусственного меха, а куртка Людмилы Дубининой из того же материала была снята ею на склоне во время принудительного раздевания группы. Преступники внесли ее внутрь палатки, где в конце февраля поисковики и обнаружили куртку, после чего прокурор Темпалов внес ее в список вещей, найденных в палатке, разумеется без указания принадлежности.
Причем предположение о принадлежности Людмиле вязаной шерстяной шапочки, найденной на голове Золотарева, мы оспаривать не будем, ибо ее добровольная передача вполне могла иметь место. Автор показал, надеюсь, вполне убедительно, что остававшаяся в овраге четверка пыталась сбалансировать одежду и в этом контексте передача шапочки, возможно, не была лишена смысла (если у Людмилы на голове изначально их было две). В любом случае, версия о «злобном Золотареве, запугивающем и раздевающем на морозе бедную девушку», не заслуживает ни малейшего доверия: если бы что-то подобное случилось, то одежды лишились бы и остальные члены группы (у Колеватова можно было отобрать свитеры и носки, а у Тибо- Бриньоля — как минимум, перчатки). Понятно, что после подобной подлости Золотарева группа распалась бы и мы бы точно не увидели на настиле сидячие места на четырех человек.
После этого несколько затянувшегося, но неизбежного отступления вернемся к описанию цепи событий, как они видятся с точки зрения версии «контролируемой поставки».
Пока вся четверка сидела на настиле, среди туристов, безусловно, имел место обмен мнениями. Теперь, когда стало ясно, что нападавшие спустились с горы и явно имеют цель уничтожить всю группу, от ответа на вопрос «что делать?» зависела судьба каждого. Мы можем не сомневаться в том, что четверка туристов предприняла попытку написать записки с кратким изложением случившегося — для этого группа имела и возможности, и время. Помимо карандашей и блокнота Колеватова, с которыми, по словам знавших его людей, тот никогда не расставался, два карандаша имелись у Дубининой. Кроме того, у Дубининой имелись и 35 рублей, которые можно было использовать в качестве бумаги для записок. Однако, как мы знаем из результатов следствия, никаких записок на телах погибших найдено не было, как не был найден и блокнот Александра Колеватова. Как представляется автору, указанное обстоятельство является очень серьезным доводом в пользу того, что тела погибших туристов подвергались тщательному посмертному обыску.
Так выглядела диспозиция на 18:30–18:45 (приблизительно). Что же происходило дальше?
В какой-то момент Людмила Дубинина и Николай Тибо-Бриньоль решились на повторную вылазку к кедру, т. е. произошло очередное дробление группы. Невозможно сказать, чем именно объяснялось разделение «четверки», был ли это временный шаг или туристы решили разойтись до утра и действовать далее автономными парами в надежде, что это вдвое увеличит шансы на выживание. Какова бы ни была истинная причина этого поступка, к кедру отправились двое. И одной из этих двух была Людмила Дубинина. Причиной вылазки, скорее всего, явилось намерение воспользоваться последней одеждой, еще остававшейся на телах Кривонищенко и Дорошенко.
При себе ушедшие имели «финку» Кривонищенко, которая была найдена и унесена еще при первом посещении кедра (когда тело Георгия было перенесено и уложено рядом с трупом Дорошенко. Впрочем, нельзя исключать и того, что «финка» оказалась в распоряжении «четверки» еще раньше, ведь нож мог отдать ушедшим к оврагу Колеватову, Тибо и Дубининой сам владелец для того, чтобы они с наименьшими затратами сил нарезали пихтарник для настила). Честно говоря, логичнее было бы видеть этот нож в руках Золотарева — и вовсе не в силу его военного прошлого (само по себе оно не гарантировало умения владеть холодным оружием), а потому, что, как выпускник физкультурного вуза, тот являлся инструктором по фехтованию и рукопашному бою. Сейчас мало кто знает, что в военные и послевоенные годы в гражданских физкультурных вузах СССР преподавались специальные дисциплины по так называемому прикладному фехтованию и штыковому бою, а также рукопашному бою. Выпускники вузов, в свою очередь, должны были их преподавать советской молодежи в школах и ФЗУ в рамках подготовки будущих воинов к службе в Вооруженных силах. Первый учебник по спецкурсу «Фехтование и рукопашный бой» для студентов гражданских физкультурных высших учебных заведений был издан в 1940 г. (автор Булочко). Поэтому мы можем не сомневаться в том, что Семен Золотарев мог вполне профессионально обращаться с финским ножом и имел представление об основных правилах и тактических уловках ножевого боя (во всяком случае, много лучше Тибо-Бриньоля).
Нож, однако, был в руках именно Тибо. Почему так случилось, мы объяснить не можем… просто так случилось. Следует помнить о том, что коммуникативные отношения внутри группы (подчиненность добровольная и вынужденная, симпатии на основе сексуального предпочтения, демонстративный вызов и демонстративное подчинение и т. п.) для нас сейчас остаются нюансами, не до конца ясными. Есть некоторые принципиальные вопросы, на которые ныне — в 2012 году — мы уже вряд ли получим ответы.
Людмила и Николай беспрепятственно вышли к кедру и тут столкнулись с препятствием, сложность которого явно недооценили. Они поняли, что их сил не хватит для быстрого раздевания погибших — тела надо было двигать, переворачивать, расстегивать пуговицы рубашек (причем как на груди, так и на рукавах). И все эти манипуляции надлежало осуществить в темноте и желательно как можно скорее. До этого дятловцы, напомним, уже переносили тело Кривонищенко и раздевали погибших, но тогда под кедром находились двое мужчин. Теперь же малорослому и худенькому Тибо при попытке перевернуть труп Дорошенко осталось только рукой махнуть: куда там! Кроме того, вполне возможно, что проявился еще один фактор, столкнуться с которым члены группы не ожидали. Речь идет о трупном окоченении, которое, как известно, на трупах крупных, атлетически сложенных людей выражается весьма резко (особенно если перед гибелью им приходилось пережить период интенсивной мышечной работы, сопровождаемой усиленной выработкой молочной кислоты — это как раз случай Дорошенко). Считается, что трупное окоченение начинает проявляться через 2 часа с момента смерти, но это осредненное время, так что нельзя исключать того, что уже через час с момента смерти плечевой пояс и руки Юрия Дорошенко если и не были полностью скованы окоченением, то отчасти все же потеряли подвижность в суставах. А потому снять с него рубашку-ковбойку обычным способом стало практически невозможно.
Но выход все же нашелся благодаря смекалке и наличию ножа — используя «финку», Николай или Людмила отрезали рукава рубашки-ковбойки Дорошенко. Причем отрезавший приноровился к своей работе не сразу, отчего на обеих руках Юрия осталось довольно много мелких порезов (примерно с десяток). Тот факт, что свитера погибших были сняты без разрезания ножом, а рукава ковбойки Дорошенко пришлось отрезать, наводит на мысль, что эти детали одежды добывались разными людьми, и притом с довольно большим перерывом во времени.
Добытые рукава теплой рубашки являлись ценным трофеем — их можно было использовать в качестве рукавиц (завязав с одного конца). И в этом смысле рубашка Кривонищенко, точнее ее рукава, тоже представляла интерес для живых. Однако их отрезать явившиеся под кедр не успели, и в этом им могло помешать только одно обстоятельство — появление в непосредственной близости убийц. Последние, сделав безрезультатный забег по прилегающему району и не обнаружив недостающих членов группы, скорее всего, вернулись к кедру. И столкнулись там с Людмилой Дубининой и Николаем Тибо.
Дальше произошло то, что и должно было произойти — вооруженный ножом Тибо попытался остановить противника, рассчитывая ценою своей жизни дать Людмиле время оторваться от неизбежной погони. Возможно, он крикнул ей «беги!» или что-то в этом роде.
Но убежать ей не удалось — Тибо был обезоружен моментально, буквально одной связкой приемов. Его правую руку взяли на жесткий болевой прием, вывернув в локтевом суставе, именно в ходе его выполнения и появился тот самый синяк на нижней трети плеча (кровоподтек размером 10 х 12 см несколько выше локтя), о происхождении которого в этом очерке уже было написано. Понуждаемый острой болью в вывернутой руке, Николай оказался вынужден лечь на землю, после чего его тут же добили ударом колена в правый висок. Кто это сделал — тот ли, кто удерживал болевым приемом, или его напарник, — мы не знаем; с точки зрения борцовской техники такой удар мог нанести любой из противников Николая. Тибо после этого жил некоторое время, возможно, с десяток минут — это время определялось скоростью распространения кровоизлияния внутри черепной коробки, но все оставшееся время жизни Николай находился уже без сознания и был полностью обездвижен.
Убийцы бросились в погоню за Людмилой Дубининой. Та бежала в направлении настила в ручье, и скрыться ей не удалось; видимо, имевшаяся в ее распоряжении фора была совсем небольшой. Ее догнали примерно в 10–15 метрах от ручья, примерно там, где оказалась найдена свалившаяся с ее ноги половинка кофточки. Эта половинка, как красный свет светофора, сразу приковывает внимание и сигнализирует об очень многом. Если бы Людмила Дубинина свободно располагала собой, она бы непременно вновь намотала на ногу эту тряпицу, ибо та спасала ее от обморожения (более важной задачи, как спастись от холода, у Людмилы в тот момент не было — это в том случае, разумеется, если считать причиной гибели группы некриминальный фактор). Но после того как «самодельная портянка» свалилась с ноги, Людмила не повязала ее обратно — очевидно, потому, что сделать это в сложившихся обстоятельствах было совершенно невозможно. Людмила либо бежала, спасая свою жизнь, либо отчаянно боролась, либо была мертва (и кусок располовиненной кофточки свалился с ноги уже при транспортировке трупа). В любом случае оброненная на пути к оврагу с ручьем половинка кофточки свидетельствует о крайнем неблагополучии ее обладательницы, и мы вряд ли ошибемся, если предположим, что эта потеря связана с последними минутами жизни Люды либо ее смертью. И, что бы не случилось с Дубининой, это произошло вне настила и вне оврага.
Людмила получила самые ужасные ранения из всех членов погибшей группы. Попытки объяснить отсутствие глаз, языка и диафрагмы рта действием водного потока в ручье, якобы «вымывшего» эти органы, нельзя считать удовлетворительными. Воздействие воды на организм хорошо известно и подробно описано много десятилетий тому назад — вода отслаивает эпидермис, разрушает легкие (кстати, по степени сохранности легких судмедэксперт Возрожденный и определил продолжительность пребывания трупов последней четверки в воде — менее 15 суток), но никак не уничтожает глаза и язык. И уж тем более вода не способна «вымыть» две плотных, гладких, симметрично расположенных и имеющих сложную конфигурацию мышцы mylohyoideus, образующих так называемую диафрагму рта. Если вода действительно могла столь разрушительно действовать на человеческую плоть, то в первую очередь это проявилось бы в «вымывании» ушных раковин — уж они-то хуже всего прикреплены к телу. Однако у всех четверых дятловцев, найденных в ручье, уши, как мы знаем, оставались на своих местах. Да и не существует в природе никакого «вымывания» водным потоком человеческих органов или частей тела — судебной медицине подобное явление неизвестно. Сам же нелепый эвфемизм «вымывание языка» выдуман многомудрыми «исследователями» трагедии группы Дятлова в потугах изобрести некриминальное объяснение чудовищным телесным повреждениям Людмилы Дубининой. Ибо, повторюсь, не существует понятия «вымывание языка» ни в отечественной, ни в иностранной судебной медицине.
Строго говоря, отсутствие глаз и языка у Дубининой и глаз у Золотарева — это могильный крест не только на «лавинной» теории господина Буянова, но и всех прочих некриминальных версиях. Или, если угодно, осиновый кол в сердце; метафора, может, и жесткая, но точная. Именно поэтому авторы всех этих «лавинных», «фирново-досочных», «стадо-лосиных» и прочих «мамонтовых» версий старательно избегают упоминания и обсуждения этих травм. Про переход со сломанными ребрами вниз по склону авторы этих мифов еще что-то пытаются разъяснить, в меру собственного косноязычия и необразованности, разумеется, но вот про отсутствующие глаза и язык — молчок… «поток воды в ручье вымыл»… такие вот они, ручьи на Урале, — глаза и мышцы вымывают.
Почему у Людмилы Дубининой оказались повреждены глазные яблоки (что привело в дальнейшем к их утрате), в рамках криминальной версии объяснить несложно. Как было написано выше, давление пальцами на глаза — это яркий пример функциональной пытки, которая, в отличие от пытки сексуально-садистской, призвана обеспечить решение поставленной задачи с наибольшей эффективностью, т. е. в кратчайшие сроки и с минимальными затратами сил пытающего. Не будет ошибкой сказать, что с точки зрения практического осуществления давление на глаза представляет собою простейший вариант профессионально проводимой пытки. Вполне возможно, что иностранные разведчики к моменту расправы над Тибо-Бриньолем и Дубининой уже находились на грани нервного срыва. Они могли считать, что план по «вымораживанию группы» провалился, туристы разбежались и поставленная цель достигнута уже не будет. Они вполне могли впасть во фрустрацию — состояние острого внутреннего конфликта, когда человек не видит приемлемого выхода и, выражаясь просторечно, начинает «психовать». В подобном растерянно-агрессивном состоянии человек не просто гневается, а испытывает гнев ослепляющий, про который говорят, что он лишает разума. В состоянии фрустрации способность действовать рассудочно и управлять собственными эмоциями резко снижается. Так что можно понять, почему их действия в это время сделались неоптимальны с точки зрения выполнения их же собственного плана.
Следует не упускать из вида и то немаловажное обстоятельство, что убийцы могли находиться под воздействием сильных психостимулирующих средств — амфетамина либо его более мощного аналога метамфетамина. Это были своего рода «военные наркотики», получившие широкое распространение еще в годы Второй мировой войны в войсках, призванных действовать в стрессовой обстановке, с полным напряжением всех сил, — у авиаторов, десантников, разведчиков. Особенно широкое применение эти наркотики нашли в вермахте и армии США. Эти вещества и их производные помогали переносить утомление, снижали чувствительность к боли, улучшали мышечную реакцию, позволяли не спать до 72 часов без заметной потери работоспособности. Но, как и всякие чудо-лекарства, эти наркотики имели серьезные минусы, сказывавшиеся на поведении лиц, систематически их принимавших, а именно — помимо выработки психологической зависимости, что было не принципиально в боевой обстановке, после принятия дозы снижалась адекватность и резко возрастала агрессивность. Если героиновый наркоман, к примеру, решится на убийство ради получения новой дозы, то амфетаминовый пойдет на такое преступление просто потому, что его «прет» от сознания своей мощи и неуязвимости. В этом кроется принципиальное отличие амфетаминовой наркомании от классической (опиатной).
Психостимуляторы на основе амфетамина и метамфитамина широко использовались агентурой западных разведок, забрасываемой нелегально в СССР, поскольку помогали нелегалам сохранять прекрасную физическую форму на протяжении нескольких дней, что было особенно важно при покидании района выброски. Если лица этой категории были причастны к убийству группы Игоря Дятлова, то можно почти не сомневаться в том, что они находились под воздействием психостимулирующих препаратов.
И это отразилось на их действиях, усугубив фрустрацию, которую они пережили, решив, что потеряли группу туристов. При спуске они вполне могли не заметить в темноте замерзших Колмогорову, Слободина и Дятлова и считать их живыми. Таким образом, простейшая арифметика заставляла их думать, что из девятерых человек, которых надлежало умертвить, погибли только трое — Кривонищенко, Дорошенко и Тибо-Бриньоль. В руках убийц оказалась Людмила Дубинина, а судьба еще пятерых человек оставалась неизвестна.
Вполне вероятно, что именно такого рода рассуждения побудили преступников пытать девушку. Хотя в точности этого мы, конечно же, знать не можем. Можно только догадываться, что и в какой форме убийцы добивались от Людмилы. Например, они могли потребовать, чтобы все, скрывающиеся в лесу, вышли и сдались без сопротивления. Иначе они будут медленно выдавливать ей глаза. Пальцами. По одному. И если Колеватов и Золотарев выполнили это требование и вышли из укрытия, то иностранные разведчики могли продолжить пытку Людмилы, добиваясь теперь уже от них ответов на свои вопросы. Другими словами, молодая девушка являлась слабейшим звеном оставшейся в живых части группы, и разведчики давили на это звено, стараясь использовать с максимальной выгодой факт ее пленения. Если рассуждать беспристрастно, то истязание могло продолжаться произвольно долго. Пытка Людмилы, причинявшая ей огромные страдания, могла растянуться на очень-очень долгие минуты, каждая из которых казалась ей бесконечной. Продолжительность ее напрямую была связана с результативностью, а возможно и с личным особенно негативным отношением, которое Людмила могла возбудить в своих мучителях. Нельзя исключить того, что какая-то фраза, намек или угроза, вылетевшая из ее уст, обусловили особое изуверство в отношении девушки.
Понятно, что жертва кричала, молила мучителей остановиться, что-то им говорила, возможно даже укусила кого-то из них, во всяком случае либо речь, либо какие-то действия Людмилы спровоцировали неожиданно гневную реакцию пытавшего ее человека, который вырвал пальцами или вырезал ножом ее язык с прилегающими подъязычными мышцами. Рационального объяснения этому действию нет, скорее всего, оно произошло под воздействием внезапного резкого раздражителя — гнева, боли, досады. Скорее всего, конечно, боли…
Протокол судебно-медицинской экспертизы никак не описывает повреждения рта Людмилы, хотя эксперт Возрожденный должен был понять, какого рода воздействие привело к удалению языка. Скорее всего, Возрожденный увидел нечто такое, что категорически нельзя было вносить в официальный документ, т. е. сам эксперт понял, что доверять увиденное бумаге — значит разрушать всю официальную картину расследования, которое 9 мая 1959 г. уже благополучно и неудержимо клонилось к прекращению. Но в протоколе Возрожденного есть все же косвенное указание на насильственность удаления языка и диафрагмы рта, хотя оно не бросается в глаза при поверхностном прочтении документа. Давайте вспомним, как выглядел этот фрагмент акта экспертизы: «При ощупывании шеи определяется необычная подвижность рожков подъязычной кости и щитовидного хряща. <…> Рожки подъязычной кости необычной подвижности — ХХХХХХХ (далее забитое слово из 7 букв, по смыслу предложения, это было слово «СЛОМАНЫ»), мягкие ткани, примыкающие к подъязычной кости, грязно-серого цвета. Диафрагма рта и языка отсутствует. Верхний край подъязычной кости обнажен». Рожки подъязычной кости, имеющей в грубом приближении форму буквы W, легко ломаются при ударе в шею сбоку в направлении немного снизу вверх. Даже без повреждения позвонков этот удар считается смертельным (или потенциально смертельным), поскольку провоцирует быстрый и сильный отек, сужающий просвет дыхательного горла и приводящий к смерти от удушья в течение 10–30 минут. Но к подъязычной кости крепятся две мышцы mylohyoideus, образующие диафрагму рта. И те же самые повреждения W-образной косточки можно причинить не ударом сбоку и снизу вверх, а рывком языка вверх, при котором мышцы диафрагмы передадут усилие на тонкие рожки. Здесь уместна аналогия с обычной детской рогаткой, хорошо знакомой всем мальчишкам: мышцы диафрагмы можно уподобить натягиваемой резинке, а подъязычную кость — самой Ү-образной рогатине, к которой эта резинка крепится. Вот только аналогия эта хромает тем, что, в отличие от настоящей рогатки, мышца оказывается прочнее тонкой, хрупкой кости, имеющей к тому же сложную форму. И если силовое воздействие способно разорвать мышцу, то кость оно сломает тем паче.
С некоторой долей вероятности можно утверждать, что язык Людмилы Дубининой был вырван изо рта, в результате чего произошел слом рожков подъязычной кости. И судмедэксперт Возрожденный прекрасно это увидел и понял природу увиденного, вот только доверить бумаге свое открытие не пожелал. Эксперт зафиксировал увиденное в нескольких скупых и невнятных фразах — и этим ограничился. Он как мог обезопасил себя от возможного в будущем уголовного преследования по ст. 120 УК РСФСР в редакции 1926 г. (с многочисленными дополнениями), по которой в те годы судебно-медицинский эксперт мог быть привлечен к уголовной ответственности. Упомянутая статья карала за служебный подлог, который в 1959 г. советским законодательством трактовался как «внесение должностным лицом в корыстных целях в официальные документы заведомо ложных сведений, подделки, подчистки или пометки другим числом, а равно составление и выдача им заведомо ложных документов». Статья эта предполагала прямой умысел обвиняемого в сокрытии либо искажении сведений, поэтому судмедэксперт поступил в высшей степени мудро, решив не допускать сокрытия или искажения обнаруженных им во время вскрытия существенных травм и повреждений. Ведь коли умысел доказать не удастся, то и обвинение будет совсем другим («халатность»), независимо оттого, проведут ли через некоторое время эксгумацию трупов или нет. И есть такое сильное подозрение, что, честно фиксируя ужасные повреждения трупа Людмилы Дубининой, наш драгоценный эксперт думал вовсе не о торжестве справедливости, а о том, как спасти себя от тюремных нар. Возрожденный описал то, что увидел на секционном столе, без должных выводов и не давая должной оценки увиденному; фактически он отказался от своей функции эксперта, присвоив себе обязанности прозектора, т. е. лица, осуществляющего вскрытие трупов без анализа и оценки результата. Почему так случилось? Ответ не содержит в себе никакой интриги и на редкость прозаичен: товарищ Возрожденный, скорее всего, руководствовался латинской мудростью sapienti sat (умному достаточно и слова).
Схема условно показывает примерные повреждения грудной клетки Людмилы Дубининой. Смертельный удар (возможно, двукратное приложение силы) был нанесен в левую половину груди, вызвав перелом шести ребер по срединноключичной линии. Обусловленная им деформация грудной клетки привела к множественным переломам ребер с правой стороны по средне-ключичной и средне-подмышечной линиям. Подобное дробление реберных костей неизбежно сопровождается образованием значительного числа клиновидных сколов, отколов и мелких фрагментов. Кости в местах переломов имеют зубчатую, пилообразную форму. Сдвиг костей и разворот их мелких фрагментов вызывают кровоизлияния в межреберные мышцы и как неизбежное следствие — проколы плевральной полости; туда начинает поступать кровь, вызывая сдавление легких и уменьшение их эффективной поверхности, участвующей в дыхании. Без неотложных мер (пункция плевральной полости с целью удаления поступающей крови) смерть пострадавшего из-за удушья и болевого шока неизбежна. «Лавинщики» же пытаются убедить нас в том, что самостоятельное передвижение людей с такими травмами является почти что нормой. Тонкими фиолетовыми линиями на схеме прорисованы легкие, желтым цветом показана сердечная сумка. Утолщение с ее правой стороны условно демонстрирует кровоизлияние в сердечную мышцу, описанное судмедэкспертом Возрожденным.
Впрочем, отвлечемся от экспертиз Возрожденного, о них сказано достаточно.
Пытка Людмилы Дубининой закончилась ее быстрым убийством посредством нанесения добивающего удара коленом в грудь. Удар был нанесен с левой стороны груди, где имел место так называемый прямой перелом шести ребер (перелом в районе непосредственного приложения силы), справа в результате так называемого непрямою перелома оказались сломаны по крайней мере в двух местах еще 4 ребра. Прямые переломы ребер часто сопровождаются сколами и смятием зигзагообразных краев, так что не будет преувеличением сказать, что грудная клетка Людмилы в долю секунды превратилась в настоящую кашу из костей. Прогиб грудной клетки в момент удара был столь велик (10 см или даже больше), что сдавил и сдвинул со своего места сердце. Даже если не принимать во внимание последовавшее кровоизлияние в сердечную мышцу, подобная травма неминуемо должна была привести к сбою работы сердца и развитию коллапса. После этого удара Людмила в себя уже не пришла и, даже если оставалась жива, то всего несколько минут. Возрожденный предположил, что после травмирования Людмила могла прожить 10–20 минут, но есть сильное подозрение, что этот интервал он отмерил с очень большим запасом.
Здесь мы еще раз повторим то, что уже было отмечено: характер повреждений Людмилы Дубининой делал в тех условиях категорически невозможной ее транспортировку в долину Лозьвы. В районе 2–5 пар человеческих ребер к грудной клетке крепятся мышцы, ответственные за движения рук (если точнее, за их опускание, т. е. приведение к торсу). При попытке развести руки в сторону эти мышцы растягиваются и передают нагрузку на ребра; понятно, что если ребра сломаны, то такая нагрузка вызовет перемещение отколков и увеличение зазора между ними. Малейшее изменение нагрузки либо обычное сотрясение тела при ходьбе будет провоцировать повреждение отколками прилегающих тканей и с неизбежностью приведет к проколу плевральной полости (если только этого не случилось прямо в момент перелома ребер). Туда начнет поступать кровь, разовьется так называемый гемоторакс (заполнение плевральной полости кровью и обусловленное этим сдавление легкого). В случае Людмилы гемоторакс обоих легких был просто неизбежен. Это смертельно опасное осложение, требующее пункции плевральной полости (прокалывания грудных мышц иглой шприца и удаления крови), причем в случае с Людмилой пункции потребовалось бы проводить неоднократно.
Именно из-за угрозы гемоторакса или пневмоторакса (попадание в плевральную полость воздуха в случае открытого перелома ребер) категорически запрещается разводить руки в сторону лицам, имеющим переломы двух и более ребер, без предварительной фиксации грудной клетки давящей повязкой. В случае с Людмилой Дубининой ее транспортировка была возможна лишь в положении лежа с руками, сложенными на животе. По версии же Буянова, ее вели вниз по склону, бережно поддерживая за руки, причем безо всякого фиксирования грудной клетки. Эта «бережная поддержка» убила бы девушку в течение буквально 3–5 минут в силу описанной выше причины.