Навек оставшаяся молодой Зинаида Колмогорова
Ан нет, он торопится, но не сейчас, а через месяц. Торопится так, что отказывается от похода с хорошо знакомым Согриным и набивается в компанию к практически незнакомому Дятлову (хотя объективности ради следует уточнить, что с Дятловым и Колеватовым он все же был знаком со времени празднования Нового года на Коуровской турбазе). Однако мы помним, что еще до выступления в «автономный» поход — при расставании с Юрием Юдиным в поселке Северный-2 — Игорь Дятлов переносит контрольную дату возвращения на 2 дня! Возвращение в Вижай сдвигается руководителем похода с 12 на 14 февраля. Соответственно, дата появления в Свердловске перемещается на 16-е либо даже 17-е число. Тем самым разрыв с группой Со-грина вообще съеживается до 1–2 дней! И что же выигрывает Золотарев в итоге?
А теперь смоделируем логику Золотарева: когда возвращение группы Дятлова в Вижай планируется на 9 февраля (т. е. разница в датах возврата групп в Свердловск составляет неделю), он заявляет, что ему надо поскорее успеть к маме и на этом основании просит о переводе в группу Дятлова. Затем городской штаб переносит дату возвращения в Вижай на 12 февраля, но Золотарев все равно продолжает рассказывать о поездке к маме и добивается-таки перевода. Наконец, уже на маршруте следует еще одна сдвижка, фактически «съедающая» всю разницу между сроками возвращения, но Семен Золотарев теперь не упоминает о маме, а остается с группой. Но если Семену действительно нужно было успеть к матери, как говорится, «кровь из носу», то 28 января ему следовало вместе с Юдиным повернуть назад, в Свердловск. Однако Золотарев этого не делает — он совершенно спокойно воспринимает очередной перенос срока. Нам ничего не известно — ни из дневника группы, ни из воспоминаний Юрия Юдина — о конфликтах или спорах внутри группы по этому поводу. Похоже, Золотарев отнесся к передвижке индифферентно, она его не обеспокоила.
Совершенно несерьезно предполагать, будто именно выигрыш во времени в 1 или 2 дня мог сподвигнуть Семена Золотарева на переход из группы Согрина в группу Дятлова. Причина явно крылась в чем-то другом. Рискнем предположить, что все разговоры Золотарева о срочной поездке на Кавказ изначально преследовали единственную цель — оправдать в глазах окружающих включение в группу Игоря Дятлова. Казалось бы, что мешало ему сразу попроситься в поход с последним? Скорее всего, Золотарев не был уверен в том, что Дятлов захочет взять его с собою. Ведь идею зимнего похода к Отортену Дятлов стал вынашивать вместе с друзьями еще в ноябре 1958 г. и имел возможность персонально отбирать участников. Невелики были бы шансы Золотарева попасть в их число, если бы он просто явился к Игорю Дятлову и попросился в нему группу. Поэтому мы вряд ли ошибемся, если скажем, что Золотарев фактически поступил как хороший манипулятор людьми — сначала он убеждал окружающих в одном, а в результате сделал другое. Причем переметнуться из группы Согрина в группу Дятлова, видимо, было не очень просто, ведь их персональный состав утверждался городским туристическим штабом. Во всяком случае, процедура эта, скажем так, имела формализованный характер и вряд ли подобные вопросы решались в один день.
Примечательно, что в протоколах следствия вопрос о переводе Золотарева из группы Согрина в группу Дятлова никак не затрагивался. Это одна из многих «зон умолчания», связанная с Семеном, мимо которой, на первый взгляд, следствие никак не могло пройти. Слишком уж сильно Золотарев выпадал из ряда прочих погибших туристов! И тем не менее у следователя Иванова вопросов по персоналиям погибших не возникло. Вернее, не совсем так, скорее всего, таковые вопросы все же задавались, но полученные ответы отражения в деле не нашли. Вполне возможно, что случилось это неспроста — если Золотареву негласно помогали на уровне городского штаба или турклуба «Политеха» агенты КГБ (а без этого, видимо, не обошлось), то фиксировать эту помощь в официальных следственных документах было никак нельзя. Все должно было выглядеть так, словно ситуация разрешилась сама собою: попросил человек о переводе, его и перевели!
Итак, серьезный кандидат на участие в операции «контролируемой поставки» есть — это Семен Алексеевич Золотарев. Однако одного «надзирающего» мало, причем по ряду причин. Во-первых, за грузом необходим круглосуточный надзор, а один человек обеспечить его не в состоянии в силу очевидных соображений физиологического характера. Во-вторых, наблюдения и умозаключения одного наблюдателя всегда субъективны, и даже у самого честного сотрудника госбезопасности возникает время от времени соблазн подчеркнуть личные заслуги на нелегком поприще нелегальной работы. И не просто подчеркнуть, но и преувеличить, и нафантазировать. Поэтому вторая пара глаз — это не просто подстраховка, но и объективный контроль, без которого в серьезном деле никак.
Уже с самого начала осмысления версии «контролируемой поставки» предположение о наличии рядом с Золотаревым второго человека, связанного с Комитетом, заставляло внимательно приглядеться к тем, кто был найден вместе с ним в овраге. Не вызывало сомнений, что этот «второй» в момент непредсказуемого развития ситуации на склоне Холат-Сяхыл в своих действиях должен был ориентироваться именно на Золотарева. Хотя бы потому, что он знал истинное лицо Семена и понимал, что тот должен быть «всему головой». Это соображение сразу ограничило «вычисление» таинственного «второго» до одного из двух кандидатов — Николая Тибо-Бриньоля и Александра Колеватова. Первый вроде бы отлично подходил на эту роль, прежде всего тем, что подобно Золотареву оказался практически полностью одет, т. е. лучше других готов к неожиданностям. Однако это соображение парировалось другими доводами, полностью его уничтожавшими. Достаточно упомянуть всего один из них, делавший невозможным участие Тибо-Бриньоля в тайной операции КГБ, — Николай происходил из семьи репрессированного, а это означало, что он мог быть потенциально нелоялен к Советской власти и защищавшей ее спецслужбе. Для нас неважно, насколько обоснованно подобное предположение, важно то, что при оценке личности Николая Тибо сотрудниками КГБ этот «минус» перевешивал все его «плюсы».
Оставался Александр Колеватов, но он до поры представлялся этакой «темной лошадкой», о которой и сказать-то особенно нечего. На первый взгляд, обычный студент 4-го курса физико-технического факультета УПИ, потомственный уралец, подобно некоторым другим участникам группы (помимо разве что Семена Золотарева, Георгия Кривонищенко, Рустема Слободина и Юрия Дорошенко). Предполагаемая связь этого человека с КГБ никак не просматривалась, с таким же успехом подозревать можно было любого другого участника похода — и Юрия Дорошенко, и Игоря Дятлова… Однако оценка этого человека сразу становится неоднозначной, если мы вспомним обнаруженные Алексеем Коськиным документы — характеристику на Александра Колеватова и заявление последнего о приеме на 2-й курс свердловского «Политеха».
Это небольшое, казалось бы, открытие позволяет взглянуть на жизненный путь Александра Колеватова совершенно по-новому. Что же мы видим? В 1953 г. 19-летний молодой человек заканчивает Горно-металлургический техникум в Свердловске и по распределению оказывается в Москве. И не просто в Москве, а в одном из самых секретных научно-исследовательских учреждений СССР, созданных в рамках реализации «уранового проекта». Речь идет об организованной в мае 1946 г. в составе 9-го Управления НКВД СССР так называемой лаборатории «Б», ориентированной на создание защиты от ионизирующих излучений. Лаборатория эта, выросшая буквально в течение года до размеров института, размещалась сначала в Челябинске, а после 1949 г. переехала в Челябинск-40… да-да, тот самый «атомный город», где чуть позже работал Георгий Кривонищенко и где в сентябре 1957 г. произошла одна из крупнейших в мире атомных техногенных катастроф. В январе 1953 г. этот безымянный «номерной» институт (п/я № 3394) перевели в Москву, где с течением времени передали в состав Министерства среднего машиностроения и присвоили ничего не говорящее название Всесоюзный научно-исследовательский институт неорганических материалов (переименование имело место в январе 1967 г.). Возглавлял это достойное учреждение с самого момента его создания Александр Константинович Уралец-Кетов, именно его подпись красуется под характеристикой Александра Колеватова, о которой было упомянуто чуть выше.
Александр Константинович нам очень интересен тем, что его биография позволяет весьма зримо продемонстрировать близкородственную связь между органами госбезопасности и курируемой этими органами военной промышленностью. Родившийся в 1902 г. Кетов (Уралец — псевдоним, взятый еще в годы Гражданской войны) успешно делал карьеру в ЧК-ОГПУ-НКВД-МГБ вплоть до 1953 г. Начав свою трудовую стезю в Пермской ЧК в 1920 г., он к апрелю 1944 г. дослужился до полковника госбезопасности, заместителя начальника Тагильского исправительно-трудового лагеря НКВД. На фронте товарищ полковник госбезопасности не служил, всю опасную годину перетерпел на теплых местах в глубоком тылу, все больше по окрестностям Челябинска, Свердловска и Нижнего Тагила. Его успешной карьере это, кстати, ничуть не помешало. В мае 1946 г. карьера полковника сделала неожиданный кульбит: Павел Яковлевич Мешик, заместитель начальника 1-го Главного управления при СНК, занимавшегося созданием атомного оружия, привлек Уральца-Кетова к участию в советском «атомном проекте». И полковник, не имевший никакого технического образования, стал руководить специальной лабораторией, переросшей чуть позже в секретный институт. Александра Константиновича определенным образом затронули события, связанные с пресловутым «разоблачением группы Берия», поскольку Мешик входил в эту группу, был арестован и попал под суд. Суд в декабре 1953 г. вынес генерал-лейтенанту Мешику смертный приговор, а Уралец-Кетов некоторое время оставался не у дел. На него смотрели как на «бериевца», выдвиженца одного из подручных Берия, и на некоторое время отстранили от руководства институтом. В 1953 г. полковник был уволен из системы МГБ, больше двух лет считался состоящим в «действующем резерве», а в октябре 1955 г. выбыл и оттуда. В конце концов он сумел доказать, что «бериевцем» не являлся, и вернулся в институт, который возглавлял еще более 20 лет. Такая вот интересная карьера — из руководителей ГУЛАГа в ряды передовой технической интеллигенции, в каком-то смысле технократической элиты общества.
Получить работу в Москве в начале 1950-х гг. было весьма и весьма непросто. Столица предоставляла своим жителям максимум возможных удобств — налаженное снабжение продуктовыми и промышленными товарами, стабильно работающий городской транспорт, общественный порядок, образцово исполняющие свои обязанности коммунальные службы. Здесь были лучшие театры и самые интересные художественные выставки, тут появлялись литературные новинки, тут трудился интеллектуальный цвет советского общества. Александр Твардовский не случайно написал о Москве тех лет: «столицей награждают». Система прописки работала таким образом, что отсекала всех, кто приезжал на поиск работы самостоятельно. Работу в Москве получали только москвичи, трудоустроиться в столице иногороднему жителю значило вытащить выигрышный лотерейный билет.
Навек оставшиеся молодыми: Александр Колеватов, Рустем Слободин, Георгий Кривонищенко
Очень хорошо ситуацию тех лет, связанную с получением работы в Москве, описал в своих мемуарах генерал армии первый заместитель Председателя КГБ Филипп Денисович Бобков. В 1946 г. он закончил ленинградскую школу СМЕРШ, расположенную на Гороховой улице, дом 2, и получил направление… в Москву. Родом Бобков был с юга России, из Макеевки, крупного центра угольной промышленности. Его, однако, направили в Москву, и случилось это в силу прямо-таки анекдотической ошибки: секретарь отдела кадров прочитал небрежно написанное слово «Макеевка» как «Москва» и положил личное дело курсанта Бобкова в стопку «москвичей». Когда же техническая ошибка разъяснилась, исправлять ситуацию было поздно — список курсантов-москвичей пошел «в приказ» министра МГБ. Никто не рискнул позвонить в Москву и честно сказать «мы ошиблись». Как известно, Виктор Абакумов мог словом убить (известны такие исторические предания), поэтому сказать министру, что он подписал неверно составленный приказ, мог только самоубийца. В итоге Бобков попал в Москву, где, между прочим, в 1955 г. допрашивал некоторых пойманных парашютистов Бориса Паша. В общем, весьма познавательные воспоминания Ф. Д. Бобкова «КГБ и власть» можно рекомендовать для внимательного прочтения всем тем, кто интересуется отечественной историей вообще и историей отечественных спецслужб в частности.
Мы же вернемся к счастливому лотерейному билету под названием «московская прописка». Александр Колеватов такой билет вытащил. Выпускник вполне заурядного Горно-металлургического техникума из далекого провинциального Свердловска сумел попасть по распределению в Москву, в секретный НИИ. В принципе, очень неплохой жизненный старт — стабильная работа с 15 %-й надбавкой за секретность, прописка в столице, место в общежитии, чувство сопричастности великому государственному делу (что очень немаловажно для молодого человека). Александр попал в окружение интересных людей; оказался причастен к самому передовому в мире научному поиску (пусть и в качестве старшего лаборанта); он находил время для досуга и увлечений — занимался пулевой стрельбой, ходил в туристические походы. Во время своего «московского периода» жизни Колеватов побывал на горе Сабля в Приполярном Урале, примерно в 300 км севернее Отортена. В армию его не призывали, поскольку работа в оборонном НИИ обеспечивала Александру «бронь». В общем, неплохой такой жизненный старт, очень даже неплохой. В должности старшего лаборанта Александр Колеватов отработал положенные молодому специалисту 3 года — с августа 1953 г. по сентябрь 1956 г.
В 1955 г. он поступил во Всесоюзный заочный политехнический институт. Цель поступления очевидна — получение высшего образования малой кровью. В советские времена заочное обучение не без оснований считалось «халявным», поскольку нагрузка на студентов дневной формы обучения была много выше. «Заочники» являлись, как правило, людьми иногородними, имели трудовой стаж, зачастую были обременены семьями, и преподаватели относились к ним с некоторой долей снисходительности. Между тем дипломы заочного и очного обучения ничем не различались, и диплом, полученный после окончания дневного отделения, никаких привилегий его обладателю не давал. Для Александра Колеватова обучение во ВЗПИ являлось настоящим подарком — он продолжал спокойно работать в московском «почтовом ящике», пользовался оплачиваемыми отпусками на сессионный период и, не особенно обременяя себя учебой, мог дожидаться той поры, когда ему доведется стать обладателем заветной синей книжицы с тисненой надписью «диплом».
Однако после окончания первого курса Всесоюзного заочного «Политеха» в жизни Колеватова произошло нечто странное и нелогичное — Александр вдруг решил поменять институт. И не просто институт, но и форму обучения — вместо заочной перейти на дневную. А стало быть, бросить работу. И поскольку он решил обучаться в Свердловском У ПИ, то и место жительства ему тоже пришлось поменять: отказавшись от Москвы, вернуться в Свердловск. Решение это следует признать совершенно необъяснимым и со всех точек зрения проигрышным. Проводя параллели с современным укладом жизни, можно сказать, что человек отказался от карьеры в компании «Тойота» и вернулся из Токио ради того, чтобы полоть грядки на даче в родном Урюпинске. Урюпинск, безусловно, город тоже неплохой, но жизненные перспективы в нем несопоставимы с теми, что открываются в Токио.
Наивно думать, что молодые люди в середине 1950-х гг. были лишены прагматизма и здравого смысла. И пусть кинематограф и литература тех лет старательно рисуют нам образы этаких фанатиков-комсомольцев с пылающим восторженным взглядом, на самом деле молодежь той поры была далеко не такой одномерной. В замечательной и очень познавательной работе «Неизвестный СССР: противостояние народа и власти» можно найти глубокий анализ состояния молодежной среды тех лет. Там было место и криминальной субкультуре, и шовинизму, и восторженной романтике, и политическому скепсису — в общем, жизненная позиция молодежи тех лет определялась воздействием противоречивых (а порой и несовместимых) чувств и эмоций. Было место в то время и молодежным бандам, и группировкам, организованным по принципу территориальной или национальной общности; существовала стихийная ненависть «к ментам и партийным», упоминаний о которой мы не найдем в пафосных романах и кинолентах тех лет. Совершеннейшим особняком выделялась армейская молодежь, и многие массовые беспорядки того времени были напрямую связаны с действиями либо солдат, либо мобилизованной молодежи (не путать с нынешней «дедовщиной»!). В общем, книгу В. А. Козлова «Неизвестный СССР: противостояние народа и власти. 1953–1985 гг.» (М., 2006) можно рекомендовать к прочтению всем, кто, будучи заинтересован в формировании объективного представления о советском обществе «хрущевской» поры, чувствует неудовлетворенность от явной однобокости официальной исторической доктрины. В контексте же темы нашего очерка хочется отметить, что Александр Колеватов безусловно не был эльфом, попавшим в хрущевский СССР из волшебного леса. Можно не сомневаться в его прагматизме и способности видеть свою выгоду.
Навек оставшаяся молодой Людмила Дубинина
Тем страннее его переезд из Москвы в Свердловск. Ибо этот переезд, не решая проблем, только создавал новые. Колеватов терял работу и, соответственно, перед ним вставала задача замещения выпавших из его личного бюджета денег. Вместо размеренной учебы в заочном вузе, требовавшей напряжения лишь на период сессий (причем на это время он по месту работы получал оплачиваемый отпуск!), Колеватову пришлось приспосабливаться к совершенно иному графику, гораздо более напряженному. Конечно, сделавшись студентом дневного отделения, он получал все те бонусы, что так украшают студенческую жизнь во все времена, но преувеличивать ценность веселого времяпрепровождения все же не стоит. И самое главное — Колеватов менял московскую прописку на свердловскую, а по тем временам это была совершенно неравнозначная замена.
Переезд в Свердловск можно было бы объяснить увольнением с работы: дескать, лишившись источника дохода, Александр решил вернуться на родину. Но мы знаем, что порядок событий был обратным — Колеватов сначала перевелся из заочного «Политеха» в свердловский и лишь затем был уволен. Более того, причиной увольнения как раз явился «уход на учебу в ВУЗ», т. е. в УПИ, ибо учеба во Всесоюзном заочном «Политехе» работе не мешала.
Навек оставшийся молодым Игорь Дятлов
Что же произошло? Напрашивается явная аналогия с той ситуацией, что мы видели в случае с Семеном Золотаревым: человек переезжает на Урал из намного более благополучного региона. На подобный шаг человек решается вовсе не из-за альтруизма, никто в СССР не отказывался от московской прописки только для того, чтобы быть ближе к любимой девушке или больной маме. Для подобного шага требовались не просто очень веские основания, а основания перманентные, т. е. такие, действие которых будет сохраняться много лет. Просто основания эти не всегда могут быть замечены или правильно истолкованы окружающими. Очевидно, что учеба в свердловском «Политехе» давала Колеватову некие серьезные преимущества, которые невозможно было получить во ВЗПИ. Что бы это могло быть?
Прежде всего, в этом вузе имелась военная кафедра, обучение на которой позволяло окончившим институт получить звание офицера запаса. Заочная форма обучения во ВЗПИ не предусматривала такой возможности. Наличие офицерского звания служило гарантией освобождения от призыва на действительную военную службу солдатом. Однако для того, чтобы работать в московском институте, Колеватов в этом звании не очень-то нуждался — минсредмашевский НИИ мог обеспечить ему отсрочку от призыва (эта норма не была общепринятой в то время и, кроме того, отсрочку требовалось каждый год продлевать вплоть до наступления 27-летнего возраста). Но необычность жизненной ситуации Колеватова заключалась в том, что призыв на действительную военную службу из Москвы был ему определенно выгоден — за ним сохранялось место в штатном расписании предприятия и по возвращении из армии он восстанавливался уже не как молодой специалист с временной пропиской в Москве, а как постоянный работник, с предоставлением жилплощади. То есть Александр Колеватов мог превратиться в 100 %-го москвича и при этом благополучно получить инженерный диплом, окончив всесоюзный заочный «Политех».
Навек оставшиеся молодыми Николай Тибо-Бриньоль и Юрий Дорошенко
Однако этот вариант его не устроил. Можно не сомневаться, что у Александра был жизненный план получше. И этот план определенно предполагал получение звания офицера запаса.