На тот момент Золотарев служил уже в 13-м моторизованном понтонно-мостовом ордена Александра Невского полку. Данный полк не имел ни малейшего отношения к упомянутому 3-му гвардейскому кавкорпусу — это известно совершенно точно, поскольку 13-й моторизованный понтонно-мостовой полк входил в состав Действующей армии очень недолго, чуть больше месяца — с 5 апреля по 9 мая 1945 г. Об этом сообщает самый надежный источник, какой только можно вообразить — Приложение к Директиве Генерального штаба от 18 января 1960 г. № 170023 под несколько неудобоваримым названием «Перечень № 16 (Полков связи, инженерных, саперных, понтонно-мостовых, железнодорожных, дорожно-эксплуатационных, автомобильных, автотранспортных и др. отдельных полков, входивших в состав Действующей армии в годы Великой Отечественной войны 1941—45 гг.)»… Таким образом, и наградной лист не очень-то проливает свет на военное прошлое Семена Александровича, из него мы лишь узнаем, что встретил он победный 1945 г. в 3-м гвардейском кавкорпусе, а в апреле очутился почему-то в 13-м ордена Александра Невского моторизованном понтонно-мостовом полку, для которого, кстати, участие в боевых действиях фактически закончилось 3 мая с выходом 70-й армии к побережью Балтийского моря в районе Висмар-Штеттин. Но это так, к слову. Вернемся же пока к дальнейшему рассмотрению автобиографии Семена Алексеевича.
Из все той же автобиографии нам известно, что Золотарев стал кандидатом в члены ВКП(б) в сентябре 1944 г., проходя службу в рядах 48-й армии 2-го Белорусского фронта. А вот с момента расформирования Сталинградского фронта 31 декабря 1942 г. до вступления в партию в послужном списке Семена странный пробел. И немалый — в 20 месяцев! Пробел тем более необъяснимый, что строевые части штабов достаточно скрупулезно описывали фронтовой путь подчиненного личного состава — любой читатель может составить об этом собственное мнение, посмотрев наградные листы военнослужащих на сайте «Подвиг народа». И какова же судьба Семена Золотарева в составе соединений 2-го Белорусского фронта на завершающем этапе войны? Сначала Золотарев тянет солдатскую лямку в 48-й армии (конец сентября — декабрь 1944 г.), затем в 3-м гвардейском кавкорпусе (январь — март 1945 г.), а уже после этого — в рядах доблестной 70-й армии (апрель — май 1945 г.). Он крутится внутри 2-го Белорусского фронта буквально как юла, каждые три месяца отбывая к новому месту службы. Не вызывает вопросов, когда штаб перебрасывает с место на место крупного военачальника — генерал или маршал должен быть там, где его опыт наиболее востребован. Но обычный старший сержант, командир отделения, ценности для армии не представляет — таких сержантов миллионы. Никто не станет устраивать подобные ротации на фронте, где строевые части воюющих соединений и без того перегружены работой, поскольку непрерывно идет вал информации, требующей отражения в документах: кто-то из военнослужащих убит, кто-то ранен, но остался в армейском госпитале, а кого-то после ранения направили в эвакогоспиталь и дальше в тыл, с исключением из списков части, кто-то вообще пропал без вести… и все это надо отразить в формуляре и личном деле и переслать документы в зависимости от судьбы военнослужащего либо по новому месту учета либо в архив. В такой обстановке думать о переводе какого-то сержанта из одного соединения в другое никто даже и не станет — на это нет ни сил, ни времени. Да и целесообразности в этом тоже нет ни малейшей. Но… все сказанное верно только при одном условии — если мы имеем в виду обычного сержанта, самого что ни на есть заурядного. Поскольку Золотарева чья-то невидимая рука заботливо переводила из одного соединения в другое каждые три месяца, можно сказать со стопроцентной уверенностью, что Семен Алексеевич был далеко не простым старшим сержантом. Было в нем нечто такое, что делало его в глазах начальства человеком особым. Причем речь идет о начальстве очень высоком — уровня штаба фронта, поскольку Золотарев спокойно перемещался между соединениями фронтового подчинения, но при этом за пределы 2-го Белорусского фронта не выходил.
Не будем пока делать поспешных выводов, а просто запомним отмеченную странность — через некоторое время нам придется к ней вернуться.
Пока же продолжим изучение автобиографии Семена Александровича. Странности в этом документе отнюдь не исчерпываются невнятным описанием воинской службы. Семен Золотарев в своей автобиографии упомянул о четырех правительственных наградах, полученных, если следовать смыслу текста, за участие в боевых действиях. Чтобы сразу внести ясность, сообщим, что Золотарев был награжден орденом Красной Звезды и тремя медалями — «За оборону Сталинграда», «За взятие Кенигсберга» и «За победу над Германией в Великой Отечественной войне». Однако он не перечислил эти награды, не указал их номера (в случае с орденом) или номера наградных удостоверений (для медалей). Подобное умолчание в то время представлялось совершенно недопустимым в документах такого рода. Не следует забывать, что Золотарев обучался в Минске, в столице республики, где хватало пресловутого «бандподполья», как националистического, так и уголовного. Разного рода «ряженые» преступники выдавали себя за военнослужащих, пытаясь легализоваться, использовали чужие документы, в том числе и наградные удостоверения. Документ, подтверждающий факт награждения, является важным элементом успешной легализации — это одна из аксиом конспирации. Кадровые службы проводили проверки соответствия номеров медалей, орденов, ведомственных почетных знаков датам и месту их вручения — это был весьма важный элемент контрразведывательного обеспечения.
Чтобы было понятно, как в те времена выглядела правильно оформленная автобиография, приведем фрагмент таковой, написанный собственноручно генералом А. А. Власовым, тем самым, что в годы войны перешел к фашистам и возглавил РОА. Автобиография была написана им в 1940 г., но упомянутые нами требования по полноте сообщаемых сведений оставались в силе еще многие десятилетия спустя. Вот интересующая нас выдержка: «С июля 1937 г. командовал 215-м стрелковым полком, с ноября 1937 г. командовал 133-м стрелковым полком до мая 1938 г., с мая 1938 г. — начальником 2-го отдела штаба Киевского особого военного округа до сентября 1938 г., с сентября 1938 г. назначен командиром 72-й стрелковой дивизии Киевского особого военного округа и был отправлен в правительственную командировку по заданию партии и правительства, каковую и закончил в декабре 1939 г. <…> В РККА награжден медалью «XX лет РККА» № 012543. За правительственную командировку представлен к награде орденом СССР».
В этой выдержке обращает на себя внимание не только детальное перечисление всех перемещений по служебной лестнице, но и указание номера медали. Есть и упоминание о не полученном покуда ордене… В автобиографиях, подчеркнем, указывались даже номера почетных знаков, не являвшихся правительственными наградами в строгом смысле (правильнее было бы классифицировать их как «ведомственный юбилейный знак»).
Можно привести еще один любопытный пример скрупулезного отношения кадровых органов к наградам подотчетного контингента. Когда летом 1953 г. арестовали пресловутую «банду Берия», Прокуратура СССР затребовала на арестованных справки кадровых органов. В этих справках содержалась исчерпывающая информация о награждениях: название награды, номер, дата выхода приказа о присвоении. Вот маленькая выдержка из справки, выданной Управлением кадров МВД, скажем, на Богдана Захаровича Кобулова: «Награды: орден Трудового Красного Знамени Груз. ССР № 280/ 10.04. 31; знак «Почетный работник ВЧК-ГПУ(ХУ)» № 202/ 20. 12. 32; орден Ленина № 3587/ 22. 07. 37 <…>». А теперь вопрос: как отдел кадров Минского института физкультуры мог вести учет наград того же самого Золотарева, если последний не представил необходимую информацию?
Ситуация выглядит несколько абсурдной. Глухое упоминание о четырех наградах, сделанное словно бы через силу. А ведь четыре боевых награды для старшего сержанта — это по меркам военного и послевоенного времени очень немало. Советская власть не разбрасывалась наградами для нижних чинов и к юбилеям их не вручала, особых иллюзий на сей счет питать не следует. Достаточно вспомнить сводные полки фронтов, проходившие по Красной площади во время Парада Победы в июне 1945 г. Среди шедших в их шеренгах старшин, сержантов и рядовых очень и очень многие имели по одной-две медали либо вообще были без наград. А ведь в сводные полки включались лучшие военнослужащие (конечно, был важен и рост не ниже 170 см, но этот критерий не был определяющим, ведь солдат с таким ростом были миллионы). А у Золотарева мы видим четыре боевые награды, полученные в военное время! Да это же герой!
Фотографии Парада Победы на Красной площади 24 июня 1945 г. Обратите внимание на то, как много военнослужащих рядового и сержантско-старшинского состава награждены одной-двумя медалями либо не имеют наград вообще. Процент неоднократно награжденных резко возрастал среди старшего офицерского состава, среди же младших чинов очень немногие получали четыре-пять медалей. Дело вовсе не в отсутствии мужества — просто смертность этой категории военнослужащих в условиях боевых действий в процентном отношении многократно превышала аналогичный показатель для старших офицеров.
Читая автобиографию Семена Алексеевича, можно подумать, что перед нами просто скромный человек, но в кадровом делопроизводстве нет понятия «скромный». Есть понятия «сокрытие сведений» и «умышленное сокрытие сведений» — именно такими категориями оперирует «кадровик». Совершенно очевидно, что Семен Золотарев не мог скрыть наличия четырех военных наград, поскольку по разным торжественным случаям был вынужден надевать их и демонстрировать общественности, но… но при этом он явно не желал акцентировать внимание на их обладании. Странно? Еще как, особенно если припомнить, что автобиография была им составлена в 1948 г., когда фронтовики были окружены всеобщей любовью и почтением.
Идем дальше. Семен Золотарев скромно упоминает о том, что был комсоргом батальона «13-го мотоинженерного и механизированного полка» (так дословно, но правильнее все же написать «13-й моторизованный понтонно-мостовой полк»). Опять же, пишет он об этом как-то между прочим, не приводя никаких дат (сразу поднимаем глаза выше и вчитываемся в то, как описывал свои назначения будущий изменник Родине А. А. Власов). Сейчас мало кто вспомнит, что комсорг батальона — это вообще-то большая должность в войсках. Во-первых, «освобожденная», а во-вторых, офицерская. Золотарев, однако, в годы войны офицером не был; он являлся старшим сержантом, т. е. был приписан к сержантско-старшинскому составу. Ладно, можно сделать поправку на боевые действия, убыль офицеров, которых постоянно не хватало, несмотря на ускоренные выпуски в училищах. Должность комсорга имела важную особенность, отличавшую ее от всех прочих офицерских должностей в звене «батальон — полк». А именно: комсорг был первым помощником особиста; выражаясь иначе, это была низовая опора военной контрразведки, источник всяческих сведений о настроениях как солдатской массы в целом, так и отдельных военнослужащих. Еще одно интересное следствие работы в этой должности — она требовала доброжелательного отношения к подчиненным и умения идти на контакт.
На некоторых форумах, посвященных трагедии группы Игоря Дятлова, всерьез обсуждались предположения о возможном конфликте между Золотаревым и другими членами группы, например Дятловым илиТибо-Бриньолем. Мол, мужлан, годящийся в отцы интеллигентным туристам, пытался подмять под себя молодых ребят, «строил» их, скандалил, приставал к девушкам. Родились даже очень странные гипотезы о связывании Золотарева в палатке (да-да, именно Золотарева!), основанные на удивительных по своей эфемерности умопостроениях. Предположение о конфликтности Семена следует признать совершенно оторванным от земных (а точнее советских) реалий. Можно не сомневаться, что человек, бывший комсоргом на фронте, умел находить общий язык с самыми разными людьми — этому искусству его научила сама жизнь. Комсорги поднимали свои подразделения в атаки — и это не пафосное преувеличение, это правда, которую подтверждают все воевавшие ветераны. У комсорга не было шансов отсидеться в блиндаже — он вставал под пули первым, увлекал подчиненных личным примером. Если комсорг был «идиот по жизни» и горлопан, то его после первого же боя находили с пулей в спине, — и это не преувеличение, так действительно бывало, сохранились подобного рода военные предания, не отмахнуться от них. Поэтому политруки и комсорги, пережившие Великую Отечественную войну в боевых порядках рот и батальонов, были отличными товарищами, справедливыми руководителями и настоящими мужчинами. В этом можно быть уверенным. Лучшая характеристика Золотареву как человеку и гражданину — его воинский путь и должность комсорга сначала роты, а потом батальона на фронте.
Однако в данный момент нас интересует не психологический портрет Семена Алексеевича, а его извилистый жизненный путь. Из чтения его автобиографии он (жизненный путь) яснее не становится. О своих фронтовых дорогах Золотарев написал предельно скупо и невнятно: весь свой фронтовой путь Семен почему-то свел к апрелю 1945 г., когда ему довелось наводить переправы через Одер в составе 13-го моторизованного понтонно-мостового полка. А как же 1942 год? а 43-й? а весь 44-й, наконец? Где был Семен Золотарев и что он делал, если впервые принял участие в боевых действиях аж 10 мая 1942 г.?
Поспешим внести ясность: если кто-то решил, что герой нашего повествования надумал обмануть отдел кадров и приписал себе несуществующие заслуги, то это в высшей степени ошибочное суждение. Не забываем, что автобиография Золотарева была написана 16 июня 1948 г. в Минске, в столице Советской Белоруссии. То было время весьма и весьма непростое. Во всех смыслах. Народ жил очень скудно, декабрьская 1947 г. денежная реформа и отмена продуктовых карточек вызвали рост цен по всей стране. Города на западе СССР стояли еще не отстроенными. Жителям Минска в 1946–1947 гг. было запрещено закрывать окна гардинами, поскольку в городе практически не было уличного освещения и свет из окон жилых домов должен был хоть как-то освещать улицы. Это была пугающая пора разгула кровавого послевоенного бандитизма. Кроме того, на свободе еще оставались во множестве пособники оккупантов, не разоблаченные покуда госбезопасностью (вот тут мы сразу вспоминаем описанную в предыдущей главе историю американского агента Ивана (Янко) Филистовича, заброшенного в Белорусскую ССР в сентябре 1951 г. и повстречавшего бандгруппу, действовавшую со времен Великой Отечественной войны). Многие преступники скрывались под чужими именами, использовали чужие документы, а потому кадровые подразделения всех государственных организаций были исключительно внимательны и требовательны к принимаемым документам. Забыть что-то написать в своей автобиографии (да тем более забыть о периоде недавней войны!) значило сразу навлечь на себя самые серьезные подозрения и вызвать пристрастную проверку. А быть изобличенным во лжи означало в ту пору почти неминуемую дорогу сначала в райотдел МГБ, а потом, глядишь, и в ГУЛАГ.
Так что можно не сомневаться — все, что Золотарев написал о себе в автобиографии, — правда. Однако очень-очень неполная. Причем эта неполнота допущена с санкции работника отдела кадров. И отнюдь не рядового инспектора, а именно руководителя, потому что документ не подвергался уточнению и не был уничтожен; наоборот, он был принят и сохранен в архиве. Значит, на то была санкция руководителя подразделения.
Итак, мы видим:
1. Текст автобиографии Семена Золотарева содержит неточности, недопустимые в документах такого уровня по формальным признакам. Неточности эти допущены автором умышленно, поскольку к этому времени Золотарев уже неоднократно сочинял автобиографии: при подаче документов в Московское военно-инженерное училище, последующем переводе в Ленинградское военно-инженерное училище, поступлении в Институт физкультуры, вступлении в партию и т. п.
2. Золотарев — это однозначно! — дал пояснения по тексту автобиографии работнику отдела кадров, скорее всего начальнику. Следует помнить, что в те времена начальник отдела кадров (тем более столичного вуза!) был либо действующим сотрудником госбезопасности, откомандированным в штат предприятия, либо работником из так называемого «действующего резерва», вышедшим на пенсию (часто по инвалидности или болезни) и продолжающим выполнять работу в интересах своей alma mater.
3. Пояснения Золотарева (и это обязательно!) были проверены и приняты к сведению как удовлетворительные (т. е. соответствующие действительности).
4. Более того, можно с очень большой вероятностью утверждать, что сам же «кадровик», по требованию которого была написана эта автобиография, подсказал Золотареву, как лучше ее написать, дабы грамотно обойти молчанием те моменты, о которых следовало умолчать.
Поэтому оснований сомневаться в правдивости написанной Золотаревым биографии у нас нет. Но ее правдивость лишь усиливает ощущение странности судьбы этого человека. Прошедший всю войну сержант не имел ранений! Прямо-таки невероятное везение, особенно если вспомнить, что мужчины его поколения — т. е. родившиеся в 1921–1922 гг. — погибли чуть ли не поголовно: 97 % из них не пережили войны! Именно тотальная гибель молодых мужчин этого и близких с ним возрастов привела славянский этнос в СССР к появлению той демографическую ямы, последствия которой сказываются до сих пор. Погибли почти все, а Золотарев даже ранен не был. Так и хочется спросить: да был ли он на фронте вообще? Но вопрос этот риторический, ибо ответ нам известен — Золотарев на фронте был, по крайней мере зимою во время Сталинградской битвы 1942 г. и с сентября 1944 г.
Так о чем же свидетельствуют все эти странные умолчания и нестыковки, столь обильно рассыпанные по всему тексту автобиографии этого человека?
Прежде всего, мы можем не сомневаться в том, что Семен Золотарев совершенно не боялся проверки своей анкеты ни кадровой службой Института физкультуры, ни более компетентными органами. Автобиография являлась документом во многом формализованным, ее нельзя было написать, руководствуясь принципом «что хочу — то и кропаю». Просто потому, что документ возвратили бы автору и попросили переписать с соответствующими уточнениями пропущенных деталей и дат. В послевоенную пору у каждого начальника отдела кадров лежали в сейфе набор специальных брошюр с грифом «секретно», в которых приводилась подчиненность подавляющего большинства воинских частей армии, авиации и флота в годы войны (так называемые «Перечни вхождения воинских частей в состав действующей армии». Этих «Перечней…» было более двух десятков). По такой брошюре можно было за несколько минут, не поднимаясь со стула, проверить, в какую армию и в составе каких фронтов входили те или иные дивизии и полки, вплоть до отдельных батальонов. Автобиографии для того и подавались отделу кадров, чтобы по их содержанию можно было провести быструю проверку жизненного пути автора в военное время, а отнюдь не для того, чтобы девушка-машинистка во время обеденного перерыва могла почитать ее от скуки.
Можно не сомневаться в том, что Семен Золотарев умышленно описал свою жизнь неполно и неточно, но сие было возможно лишь в том случае, если изложенная в его автобиографии легенда была полностью согласована как с начальником отдела кадров, так и с куратором Института физкультуры из МГБ. Другими словами, в минском Управлении МГБ про Семена все знали и никаких подозрений в его адрес не имели. Неожиданный вывод, правда?
А вот теперь самое время вспомнить про странные ротации старшего сержанта Золотарева внутри соединений 2-го Белорусского фронта. Как было сказано, подобные перемещения были совершенно невозможны для обычного военнослужащего в таком звании. За одним только исключением, подчеркну — единственным! Такие перемещения могли иметь место лишь в том случае, если военнослужащий выполнял поручения военной контрразведки СМЕРШ. Причем не дивизионного, корпусного или армейского отделов, а Управления СМЕРШ фронта. Только фронтовое Управление могло так свободно и стремительно перебрасывать нужного ему человека из одного соединения в другое. Несмотря на секретность выполняемых Золотаревым поручений, носили они характер довольно заурядный — он был обычным осведомителем, который внедрялся в воинский коллектив для «освещения» оперативной обстановки изнутри. Он находился на связи с оперативным уполномоченным части, в которой служил, и сообщал тому о настроениях своих товарищей по оружию, подозрительной или преступной деятельности, свидетелем которой ему довелось стать. Необходимость таких переводов состояла в том, что в частях и подразделениях, ведущих активные боевые действия, имели место потери внутренней агентуры СМЕРШа, которая погибала и получала ранения наряду с остальными военнослужащими. Завербовать новых «конфиденциальных помощников» оперуполномоченный зачастую просто-напросто не успевал. Тем более что завербовать — это лишь полдела, человека надо обучить хотя бы элементарным навыкам конспирации и специфике ремесла. На фронте на это зачастую не оставалось времени, особенно в условиях активных боевых действий и больших потерь личного состава. Поэтому для компенсации потерь производилась систематическая перегруппировка агентуры. Управление СМЕРШа фронта «тасовало» проверенных в деле осведомителей, забирая их из частей, находившихся на спокойных участках, и перебрасывая туда, где имели место потери агентуры. Это была нормальная практика, оправданная временем и стоявшими перед СМЕРШем задачами.
Можно не сомневаться в том, что Золотарев был «конфиденциальным сотрудником» Управления СМЕРШ 2-го Белорусского фронта на завершающем этапе Великой Отечественной войны. То, что он подчинялся оперативному сотруднику фронтового Управления (т. е. высокого звена), заставляет думать, что Семен имел немалый стаж агентурной работы, соответствующий опыт и определенные заслуги. Другими словами, Золотарев был вовсе не рядовым «стукачом», каковых должно быть по 2–3 на каждую роту. Какие-то его личные качества и заслуги привлекли внимание высокопоставленных сотрудников военной контрразведки, выделивших его из общей многотысячной массы «конфиденциальных сотрудников».
Приняв все изложенное выше во внимание, мы поймем, почему автобиография Золотарева не вызвала никаких вопросов ни со стороны работников отдела кадров института, ни со стороны работников территориального подразделения МГБ.
Вернемся, впрочем, к дальнейшему изучению жизненных коллизий Семена Алексеевича — на этой стезе нас ждут новые занимательные открытия. С окончанием войны Золотарев, судя по его автобиографии, поступил в «Московское инженерное училище». По смыслу, речь идет о Московском Краснознаменном военно-инженерном училище (МКВИУ), располагавшемся тогда в подмосковном Болшеве. То есть Семен выбрал для себя стезю офицера, что логично для человека, хорошо знающего воинскую службу и уже набравшего немалую выслугу (с учетом «боевых».). Но далее мы видим новые «непонятки» — Золотарев дословно описывает случившееся следующими словами: «В 1945 г. в июне месяце меня послали учиться в Москву, в инженерное училище. В апреле 1946 г. Московское училище было расформировано и курсантский состав был направлен в Ленинградское военноинженерное училище. По Указу Президиума (Верховного Совета) СССР о последней демобилизации меня демобилизовали в распоряжение местного РВК». Совершеннейшая невнятица… По смыслу фразы можно решить, что речь ведется о Минском горвоенкомате, ведь написана-то автобиография в Минске! Ан нет! На самом деле Золотарева откомандировали по месту его призыва — в Удобненский РВК (в станице Удобная Краснодарского края), о чем с очевидностью свидетельствует обнародованное Алексеем Коськиным командировочное предписание явиться в указанный районный военкомат для постановки на учет не позднее 8 августа 1946 г. Этот же документ сообщает о выдаче Золотареву на руки его красноармейской книжки, продовольственного, вещевого и денежного аттестатов, требования на проезд железнодорожным (водным) транспортом и запечатанного конверта с характеристикой на самого себя. Воинский учет — дело серьезное, уклонение от него чревато уголовной ответственностью, практически неминуемой в те мрачные, невеселые времена, когда Власть не знала слова «толерантность» и не имела привычки прощать собственному народу его долги, оброки и обязательства. Как думает проницательный читатель: Золотарев выполнил требование о постановке на воинский учет в Удобнинском РВК до 8 августа 1946 г.? С ответом спешить не надо, он вовсе не так очевиден…
Короче говоря, Семен Алексеевич распрощался летом 1946 г. с Советской Армией, оставил славный город на Неве и очутился — нет, не в родных пенатах, отнюдь не под боком у родителей — отца, местного фельдшера, и матери-домохозяйки. Семен решается на поступок, мягко говоря, дерзкий, а по сути своей — незаконный. Он уезжает в Минск, в Белоруссию, и… остается там. И становится не каким-нибудь каменщиком на стройке или ассенизатором-водовозом, а студентом замечательного Государственного ордена Трудового Красного знамени института физкультуры Белоруссии (ГоИФК). Вот это кульбит, которому стоит поаплодировать! Поскольку бывшие фронтовики не пользовались при поступлении никакими льготами и, как нетрудно догадаться, уровень их подготовки был куда ниже, чем у вчерашних выпускников школ (единственное снисхождение для отслуживших действительную военную службу — бесплатные подготовительные курсы). Кроме того, вчерашние военнослужащие не получали никаких поблажек при обучении, а Золотарев, как нам известно из его характеристики, полученной по окончании института, учился на «отлично» и являлся государственным стипендиатом. Что тут скажешь? — человек имел голову на плечах.