На ней можно видеть Семена Золотарева — прифранченного, при галстуке и в костюме, запечатленного вместе с двоюродными сестрами. Снимок вроде бы обычный, можно даже сказать непримечательный, но это только на первый взгляд.
Есть на этом фотоснимке один нюанс, который заслуживает особого внимания. Наградная колодка на пиджаке Семена «собрана» не из тех медалей, что получены им на полях сражений. В глаза это особо не бросается, ибо укреплена она на груди под некоторым углом и даже частично попадает под нижний срез кадра, но ее реконструирование при увеличении изображения позволяет вполне уверенно утверждать, что нет там планки ордена Красной звезды, да и планок медалей «За взятие Кенигсберга» и «За победу над Германией» тоже нет. Для сравнения приведем «истинную» наградную колодку, которую должен был носить Семен, так что читатель сам вполне может попытаться решить небольшой ребус под названием «найди 10 различий».
Что же это такое? Как такое может быть? Могли Семен просто-напросто надеть чужой пиджак?
Последнее кажется маловероятным. Ведь тогда он должен был надеть и чужой галстук. Или он приехал в гости к сестрам в галстуке, но без пиджака? И каково это — сфотографироваться с чужими наградами? У Семена свои есть, чужих не надо! Если и накинул он чужой пиджачишко, то отстегнул бы колодку, благо крепление у нее не винтовое, а иглой-шпилькой, как у обычного значка. Не верится в то, что Семен Золотарев надел чужой пиджак, не стал бы 30-летний мужик красоваться чужими вещами и наградами, слишком уж это не по-мужски. По-мальчишески, если угодно.
Но почему тогда у него такая странная колодка с наградами? Куда подевался его орден Красной звезды и почему вместо него частично закрытая лацканом пиджака планка, напоминающая медаль «За взятие Будапешта»? Будапешт Семен «не брал» и, соответственно, медаль такую не получал.
Очевидно, что награды Семена Золотарева должны были «работать» на некую его легенду. Примечательно, что их число совпадает с истинным числом наград Семена — их 4. Почему это так, догадаться нетрудно. Семен не делал тайны из своего военного прошлого — это было бы очень неразумно, принимая во внимание специфику тех лет, когда сквозь горнило Великой Отечественной войны прошла большая взрослая часть мужского населения страны, — вот только прошлое это было определенным образом «подредактировано». Почему? Тут мы опять можем вспомнить про странный пробел его военной биографии длиною почти в 20 месяцев (с момента расформирования Сталинградского фронта 31 декабря 1942 г. до вступления в ряды кандидатов в ВКП(б) в конце сентября 1944 г.). Может быть, этот пробел каким-то образом надлежало прикрыть, не вызывая особых подозрений окружающих, а может, следовало «подправить» какие-то иные этапы фронтового пути. Причем можно не сомневаться, что Семен не сам выдумал себе «легенду» — за такие выдумки могли тогда очень строго спросить. Да и не нуждался обычный честный фронтовик в такого рода выдумках. «Легенда», каким-то образом видоизменявшая прошлое Семена Алексеевича Золотарева, была утверждена в инстанции, способной обезопасить Золотарева от преследования и наказания властных структур. И это могли быть только правоохранительные органы. Деталей прошлого мы, скорее всего, уже не узнаем, а праздное гадание к истине не приблизит. Для нас важно другое — фотография, обнародованная Майей Пискаревой, убеждает в том, что в начале 1950-х гг. Золотарев отнюдь не утратил тесную связь с правоохранительными органами и, маскируясь под безобидного «сезонного инструктора по пешеходному туризму», был причастен к какой-то тихой, не привлекающей внимания, но опасной работе. Опасной до такой степени, что приходилось видоизменять свое прошлое и, возможно, даже выдавать себя не за того человека, каковым он был на самом деле. В конце концов, мало ли в Краснодарском крае может быть Золотаревых?
Слева: Семен Золотарев с родителями в Пятигорске. Фотография начала 1950-х. Справа: Семен Золотарев с двоюродными сестрами. Фотоснимок начала 1950-х. Для нас он интересен тем, что на пиджаке Семена Алексеевича можно видеть наградную колодку. На первый взгляд в ней нет ничего примечательного — один ряд, 4 награды, все как и должно быть. Но это только на первый взгляд… Выше: вид наградной колодки, восстановленный по фотографии Семена Золотарева с двоюродными сестрами. Ниже: истинный вид таковой колодки, составленной из наград, действительно полученных Семеном за участие в Великой Отечественной войне. Легко заметить, что на пиджаке Семена нет планки, даже отдаленно напоминающей планку ордена Красной звезды, да и планки медалей «За взятие Кенигсберга» и «За победу над фашистской Германией», мягко говоря, мало похожи на оригиналы.
Вернемся, впрочем, к анализу последующих жизненных коллизий Семена. В 1958 г. он неожиданно уезжает с Северного Кавказа и появляется на турбазе «Артыбаш», на живописном берегу Телецкого озера на Алтае. Перемена места работы выглядит совершенно необъяснимой, поскольку переезд более чем за 3,5 тыс. км во всех смыслах ухудшил жизненные условия Семена. Сейчас, когда в любом крупном российском городе открыты сети гипермаркетов вполне европейского уровня, как-то позабылось, что во времена социализма уровень снабжения населения промышленными и продуктовыми товарами очень сильно зависел от места проживания. То, что можно было видеть в продуктовых магазинах «витрины социализма» в Прибалтике, даже близко не походило на то убожество, что имело место практически по всей стране. Регионы четко делились на «изобильные» и «голодные», причем неудачные экономические новации Хрущева лишь усилили это явно несправедливое деление. Кубань и Ставрополье относились именно к «изобильным» районам, и хотя там, как и повсюду в СССР, активно внедрялись маразматические новшества «дорогого Никиты Сергеича», их негативный результат смягчался как общей зажиточностью населения, так и богатством природы. Чуть ли не в каждом дворе заготавливали домашние колбасы, гнали отличные самодельные вина, а почти даровые фрукты и овощи способны были украсить любой стол. Между тем практически на всей остальной территории СССР, за исключением разве что некоторых национальных окраин и столиц союзных республик, можно было видеть картину совершенно иную: население роптало из-за нехватки практически всего спектра продуктов, а плохо скрытая карточная система (замаскированная под ведомственные «распределители» и «столы заказов» на производстве) не позволяла удовлетворить даже элементарные запросы. Бездефицитны в те годы были разве что томатная паста да дешевая рыбешка хек, прославленная в пословицах тех лет («хек — друг народа!»). Как бы ласково ни вспоминали «шестидесятники» хрущевскую оттепель, значительная часть советского общества во второй половине 1950-х испытала на себе лавинообразное нарастание негативных явлений в экономике. Новочеркасский расстрел был еще впереди, но Хрущева в его поездках по стране уже встречали ощипанными цыплятами, подвешенными на проводах (как это было в его поездках в Горький или Ростов-на-Дону в 1959–1960 гг.).
Семен Алексеевич Золотарев на походных фотографиях участников группы Игоря Дятлова (снимки представлены Алексеем Александровичем Коськиным, которому вполне заслуженно надо в очередной раз сказать «спасибо» за большую работу по популяризации истории погибшей тургруппы). Может показаться удивительным, но Семена участники похода пытались сфотографировать чаще других, хотя сам он в кадр явно не лез. О странностях взаимоотношений внутри группы нам придется еще говорить отдельно (в главе «Поход глазами его участников»), пока же лишь отметим, что на походных фотографиях, сделанных буквально за считанные дни до смерти, Семен Золотарев предстает перед нами спокойным, сосредоточенным и словно бы уставшим от жизни человеком. А может, и не уставшим, а просто отстраненным от всего происходившего вокруг?
Очень выразительно описаны те годы в воспоминаниях генерал-майора КГБ с почти 40-летним стажем Михаила Степановича Докучаева «Москва. Кремль. Охрана» (М.: Бизнес-пресс, 1995. С. 148–149). Их автор отработал 15 лет одним из руководителей 9-го Управления КГБ СССР и имел возможность вблизи наблюдать представителей политической элиты страны. О хрущевской поре Докучаев написал весьма много и едко. Чего только стоит такой фрагмент: «он ликвидировал подсобные хозяйства, личный скот в рабочих поселках, при нем дошло до того, что Советский Союз стал закупать зерно за границей. Меткую характеристику в этом плане дал Хрущеву Черчилль. Когда его спросили: “Кто является самым умным человеком в мире?”, то он ответил: “Несомненно, Хрущев. Нужно же суметь оставить двести миллионов человек без хлеба”». За первую пятилетку хрущевского правления (т. е. в 1953–1958 гг.) из колхозов бежали почти 7 млн человек, в основном молодежь. Ощущение беспросветности будущего нарастало, хрущевские перлы вызывали глухое раздражение, и никакие космические триумфы не могли скрыть банальную нехватку продуктов в магазинах.
Золотарев работал неподалеку от родительского дома (от Те-берды до станицы Удобной менее 100 км!), в сытом теплом краю, и вдруг без всяких внешних побуждений он бросает все и мчится за 3,5 тыс. км на Алтай. Во имя чего предпринят этот переезд в другую климатическую зону, в край красивый, но суровый и по тем временам голодный? Туристическую карьеру лучше делать на Кавказе — и горы там круче, и водопады выше. Там лучшие курорты страны, там отдыхают самые «продвинутые» туристы из Москвы. Северный Кавказ тех лет — это советская Швейцария. Золотарев к 1958 г. уже был инструктором и по водному туризму, и по горно-пешеходному… Во имя чего ему бросать уже пожилую мать и перебираться на Алтай?
Самое интересное состоит в том, что скитания Золотарева этим не ограничились. В декабре все того же 1958 г. мы видим его уже под Свердловском, встречающим Новый год на Коуровской турбазе вместе с некоторыми из студентов УПИ. Новый дальний переезд, на этот раз на 1800 км. Во имя чего? Семену Золотареву шел тогда уже 38-й год, а он мечется по стране, не имея своего угла, укладывая все свое имущество в пару чемоданов. У него нет семьи, живет бобылем, в его жизни, скорее всего, нет постоянной женщины. Если вообще есть место для женщин. Можно, конечно, свято верить в его непритязательность и любовь к романтике, но когда эти качества начинаешь соотносить с реалиями того времени, с отсутствием элементарных удобств и всякой стабильности, подобная аргументация впечатления не производит. Золотарев прошел почти всю войну и умудрился избежать ранений. Это не просто удачливость солдата — это лучшее свидетельство его смекалки и здравого смысла. Такие люди хорошо думают, прежде чем что-то сделать… И умеют даже неблагоприятные ситуации обращать к собственной выгоде.
Если такой человек бросает налаженную жизнь возле родительского дома в благодатном краю и едет в буквальном смысле на другую сторону земного шара — значит, к тому есть серьезный побудительный мотив.
Знаете, на что похожи эти странные переезды за тысячи километров в последний год жизни Семена Золотарева?
На бегство, точнее попытку заметания следов. Либо на перевод офицера с места на место по делам службы. Либо на то и другое одновременно.
Давайте внимательнее приглядимся к датам. 16 июля 1956 г. Указом Президиума Верховного Совета СССР чеченцы, карачаевцы и ингуши «сняты с учета спецпоселений и освобождены из-под административного надзора органов МВД СССР». А уже 9 января 1957 г. новым Указом Президиума Верховного Совета СССР восстанавливается автономия Чечено-Ингушской АССР в составе РСФСР; создается Карачаевский район на территории Ставропольского края. На Северный Кавказ из Казахстана и Киргизии потянулись депортированные народы — чечены, ингуши, балкарцы, карачаи. Стихийное возвращение вызвало первые серьезные эксцессы — уже 5–7 апреля (т. е. спустя всего 3 месяца с момента принятия Указа) были зафиксированы серьезные беспорядки на железной дороге, спровоцированные вайнахами. В те дни транспортной милицией сняты с поездов и принудительно возвращены к местам проживания в Средней Азии более 2100 чеченов и ингушей, бесчинствовавших в поездах.
В дальнейшем ситуация только обострялась. Районы, в которые возвращались депортированные, превращались в зоны тлеющих межнациональных конфликтов. Мы сейчас хорошо знаем о новочеркасских беспорядках 1961 г., но мало кто помнит о беспорядках в августе 1958 г. в Грозном, во время которых многотысячные толпы русских жителей бывшей столицы казачьего края дважды прорывались к зданию обкома КПСС с требованием найти управу на распоясавшихся чеченских уголовников. Чтобы утихомирить русских, обком партии оказался вынужден даже организовать прямую телефонную линию с высшим политическим руководством в Москве — случай неслыханный в истории Советской России!
Золотарев, если он действительно являлся резидентом КГБ, никак не мог остаться в стороне от драматических событий, связанных с возвращением на Кавказ депортированных народов, ведь Теберда расположена в самом центре воссозданного Карачаевского района (выросшего впоследствии в Карачаево-Черкесский автономный округ). Последовавший в 1958 г. перевод Семена на Алтай мог явиться следствием расконспирации либо агента его сети, либо его самого. Во всяком случае, совпадение времени переезда Золотарева на Алтай с ростом напряженности в Северо-Кавказском регионе бросается в глаза и выглядит, прямо скажем, подозрительно. В рамках принятой нами гипотезы о связи Золотарева с КГБ перевод к другому месту службы был, пожалуй, оптимальным вариантом обеспечения его безопасности. А последовавший вскоре новый перевод на Коуровскую турбазу под Свердловск позволил гарантированно запутать любого, кто пожелал бы пойти по его следу.
Бросим взгляд с другой стороны — посмотрим на ситуацию в крупных городах, студенческих центрах глазами руководства госбезопасности, т. е. с точки зрения сложившейся там в 1957–1958 гг. оперативной обстановки. Ныне благодаря открытию архивов и исследовательской работе в этом направлении известно, что подавление «венгерского путча» в октябре-ноябре 1956 г. вызвало значительное недовольство некоторой части советского студенчества. Молодежь переживала глубокое разочарование, увидев собственными глазами колоссальную разницу между словом и делом «кремлевских небожителей». Среди студенчества становится модным прослушивание запрещенных западных радиостанций, таких как «Свобода», «Свободная Европа», «Голос Америки». В это же время разворачивается поначалу замаскированная, а затем все более явная, критика политики КПСС «Голосом Пекина», китайской радиостанцией, осуществлявшей вещание на русском языке и языках народов СССР. Этот «голос» также слушает советское студенчество, или, скажем корректнее, некоторая часть студенчества. Антикоммунистические настроения в среде молодежи усиливаются по мере усугубления проблем в экономике и сельском хозяйстве, обусловленных новациями Хрущева: резкий рост машиностроения, металлургии и нефтехимии, объективно имевший место в те годы, сопровождался ростом дефицита широкой номенклатуры потребительских товаров, основных продуктов питания, инфляцией, объективным падением и без того низкого уровня жизни населения. Хрущев неоднократно допускал перенос сроков погашений облигаций внутренних займов — и это тоже вызывало негодование народа, чувствовавшего на своей шкуре, что Власть его систематически грабит.
При этом сам «дорогой Никита Сергеич» все более и более хмелел от свалившихся на него власти, всесилия и всеобщего подхалимажа. Он все более утрачивал самоконтроль и способность к объективной самооценке. Очень выразительно охарактеризовал его поведение опытнейший советский разведчик Александр Феклисов, человек большой внутренней культуры, такта и самодисциплины. В своей книге «За океаном и на острове. Записки разведчика» Феклисов нашел для Хрущева прямо-таки убийственные слова: «Хрущев проявил себя упрямым, капризным, болтливым, вспыльчивым, властолюбивым человеком. Ему не хватало хладнокровия, выдержки, умения терпеливо ждать, наконец, немногословия — этих неотъемлемых качеств государственного деятеля. Порой у него отсутствовала элементарная воспитанность. К тому же Хрущев был несдержан в употреблении вина и яств на приемах, которые обычно предшествовали его выступлению с главной речью». Все это раздражало людей, ведь подобное поведение невозможно было скрыть от народа. Какая бы ни была цензура, а люди слушали перлы «дорогого Никиты Сергеича» в прямых радиотрансляциях, демагогию генсека тиражировали газеты, телевидение, кинохроника. Если люди постарше, помня мрачную эпоху сталинских репрессий, молчали и сдерживались, то молодежь реагировала более свободно. Критические и пренебрежительные замечания и насмешки в адрес «Никиты-дурачка» все более открыто демонстрировались молодежной средой.
В те годы появляются первые нелегальные студенческие кружки, в которых юноши и девушки с присущим им максимализмом рассуждают о необходимости «демократизации социализма», «общественных недостатках советского строя», «путях борьбы за лучшую народную долю». КГБ не мог игнорировать опасное явление, которое отнюдь не всегда удавалось упредить и пресечь мерами профилактического воздействия. На 1957–1959 гг. приходится максимум политических судебных процессов за все время существования СССР после смерти Сталина (если быть совсем точным, то, по данным Прокуратуры РСФСР, в 1957 г. за «антисоветскую агитацию и пропаганду» и «распространение заведомо ложных измышлений, порочащих советский государственный строй» осуждены 1964 чел. В следующем году численность осужденных стала несколько меньше — 1416 чел. Вплоть до 1991 г. подобных цифр мы более не увидим).
Значительная часть политических судебных процессов той поры — это расправы над студенческими группами в разных городах страны. Так, например, в сентябре 1957 г. в Ленинграде были осуждены 12 человек (в основном студенты Библиотечного института), входившие в нелегальную группу, созданную годом ранее преподавателем Технологического института Р. И. Пименовым. В феврале 1958 г. осуждена группа студентов и преподавателей МГУ, возглавляемая аспирантом кафедры марксизма-ленинизма Л. Н. Краснопевцевым. Группа была признана особо опасной, поскольку занималась распространением листовок и установила контакт с активистами «антикоммунистического» движения из Польши. В мае того же года к реальным срокам лишения свободы приговорены члены подпольной группы из Тбилиси, состоявшей из студентов и школьников старших классов (так называемая «группа Дунаевского-Маградзе»). В январе 1959 г. суровые приговоры «самого гуманного суда в мире» получили члены нелегальной «Русской национальной партии», созданной еще в 1955 г. В ней руководящую роль играли студенты Московского литературного института, хотя ее членами состояли и студенты некоторых других столичных вузов. Следует отметить, что подобные молодежные организации были обнаружены КГБ в очень многих городах СССР — Минске, Свердловске, Харькове, Хабаровске. Правда, не все оперативные разработки вырастали в уголовные дела — зачастую Комитет предпочитал разрушать молодежные группы изнутри (провоцируя конфликты между членами) либо пресекать их активность «профилактическим» запугиванием, приглашая потенциальных диссидентов для беседы в здание территориального органа госбезопасности (порой такого психологического давления оказывалось вполне достаточно для того, чтобы отбить охоту от «нелегальщины» на всю оставшуюся жизнь).
Тем не менее тенденция роста недовольства политикой КПСС в студенческой среде была очень опасной, особенно на фоне того, что в 1956–1957 гг. в СССР не было ни одного судебного процесса по обвинению в шпионаже!
Комитет госбезопасности никак не мог оставаться в стороне от проблемы обуздания инакомыслия, все более укоренявшегося в молодежной среде. Более того, методы тайного сбора информации, скрытого внедрения агентуры в подозрительные студенческие группы и неявного манипулирования ими как нельзя лучше соответствовали возможностям КГБ и его задачам. Поэтому, если считать принадлежность Золотарева к негласному штату госбезопасности доказанной, его перевод поближе к Свердловску и последующее эффективное внедрение в студенческую среду имели немалый смысл с точки зрения КГБ.
Исследователи трагедии Игоря Дятлова оказались до такой степени в плену воспоминаний свидетелей тех событий, что никто из них, похоже, даже не задумался над тем, а почему Семен Золотарев вообще оказался участником данного похода? Разумеется, официальную версию событий они знают — Семен хотел идти в поход по Приполярному Уралу с группой Сергея Согрина, но обстоятельства изменились и ему срочно понадобилось отправиться к матери на Кавказ. Потому, дескать, Золотарев напросился в группу Дятлова, но!.. Здесь опять, как и во всем, что связано с Золотаревым, мы неизбежно натыкаемся на это самое зловещее «но!» — но ведь это объяснение ничего не объясняет — оно нелогично, противоречиво и, если называть вещи своими именами, вообще бессмысленно.
В самом деле, маршруты и хронометраж движения обеих групп — Согрина и Дятлова — нам хорошо известны. Первоначально окончание «дятловского» похода было запланировано на 9 февраля 1959 г., однако после заседания городской маршрутной комиссии 8 января дата возвращения была передвинута на 12 февраля. Именно в этот день «дятловцы» должны были выйти к Вижаю и оттуда открыткой оповестить турклуб свердловского «Политеха» о благополучном завершении своего мероприятия. Затем должен был последовать переезд в Свердловск, где группа оказалась бы через двое суток, т. е. 14 февраля. Но группа Согрина должна была оказаться там же 18 февраля, т. е. разрыв по времени между прибытием обеих групп составлял всего 4 суток. И Золотарев начал об этом беспокоиться за месяц, в середине января, рассказывая всем, как ему надо ехать к маме на Кавказ! Уже 20 января его внесли в списочный состав группы Дятлова (т. е. не в последний момент, как признается всеми по умолчанию, а все же за три дня до выхода).
Итак, мизансцена: Золотарев в середине января всем рассказывает о том, что очень торопится к маме. Казалось бы, вольному — воля, коли торопишься — поезжай прямо сейчас!