— Да, я слышала. Но я не знаю. Я видела его давно. Он учился тогда на последнем курсе и заходил к нам. Но с тех пор… Я не знаю, это так страшно. Давай не будем об этом. Хочешь, я покажу тебе фильм, который сняла в Париже и Ницце. Ты не был там? Ничего, заработаешь — поедешь, Валерик.
Мы смотрели фильм, пили вино, ели, вспоминали. Незаметно стемнело.
— Вот что, — решила Лина, — ты останешься у меня, на улице минус тридцать.
— Послушай, а муж?
Лина расхохоталась:
— А ты что, мой любовник, что ли? Ты ведь мой брат, Влерик.
— Ты меня называешь словно маленького.
— А ты и есть маленький.
Она постелила мне в гостиной, на широком диване. Засыпая, я думал о муже Лины, о том, как он придет глубокой ночью и обнаружит здесь меня, брата. «Брата, — усмехаясь, сонно думал я, — брата…» А проснулся я от тихого странного звука — то ли шелеста, то ли шуршания. Еще не открывая глаз, я ощутил нереальное, острое тепло детства. Я открыл глаза. На краю постели сидела Лина и гладила меня мягкой горячей ладонью по голове. Я будто и не спал. Всю комнату заливал белый свет. Ночь, свет зимней белой луны и силуэт сестры, ее вспыхивающие в темноте волосы.
— Привет, — прошептал я.
— Привет, — тихо ответила она.
— Ты не спишь?
— Нет, а ты?
— И я нет. А где муж, пришел?
— Нет. Знаешь, я соврала, мы… как-то поссорились и он сейчас не живет со мной.
— Вы поссорились?
— Да нет, Валерик, он просто ушел.
— Ты не любила его?
— Никогда. И сейчас не люблю.
— Ты так говоришь об этом, Лина…
— Правду, Валерик.
— А скажи…
— Потом, потом, Влерик, — ее рука закрыла мне рот. Я осторожно убрал ее пальцы, спросил:
— Ты помнишь, как мы рыбу ловили, тогда?
Лина наклонилась ко мне и шепотом рассмеялась:
— Нет, маленький, не помню.
— А я-то помню… моя шея долго еще болела.
— Шея, — тихо смеялась Лина, — у маленького шея болела?
— Да, — я положил ей руку на колени и ощутил, как она вздрогнула. Ее ноги, плотно сдвинутые под халатом, шевельнулись — она повела одним плечом и дернула подбородком, коснувшись волосами моей щеки. Задрожав, я обхватил ее руками — как тогда, в борьбе. Она тоже дрожала и, падая ко мне, зажмурила глаза, закрылась ладонями и отвернула лицо. Начав с шепота, она постепенно забылась и теперь говорила громче, почти вслух: «Нет, Господи, это не грех, Господи, нет, не грех, прости!» А я ловил ее руки, отнимал от лица и прижимался губами к ее губам, чтобы заглушить наш общий страх — он становился тише, невнятней, наконец, я его задушил. И тогда, в возникающей тишине, мы оба услышали, как смешивается наша кровь.
Нас разбудило яркое зимнее солнце — первые лучи тепла за весь февраль. Мы проснулись, но не смотрели друг на друга, я чувствовал, что она не спит, что смотрит вверх, и наверное, думает о своем. Я старался запомнить эти минуты — ведь я одним прыжком покрыл расстояние в шесть лет, догнав Лину, а брат — он остался где-то в стороне. Вспомнив о Вадиме, я теперь уже не мог не думать о нем. Я испытывал странное чувство успокоения, граничащее со страхом все еще маленького человека — может быть мне уже не хотелось, чтобы моего брата нашли. Может быть. Я повернулся к Лине.