Приняв душ, я снова оказываюсь в том месте, которого старался избегать с тех пор, как приехал в этот город. «Паба Уэлдона».
Сразу замечаю Джорни.
— У меня дома около десяти? — спрашивает она. — Я просто помогаю с вечерним наплывом людей, а потом ухожу.
Сидя за стойкой бара и уставившись на толстые цепочки разноцветных рождественских гирлянд, свисающих с потолка, я молча киваю. Останавливаю взгляд на мужчине передо мной. Ее брат. И он не выглядит слишком довольным мной. Он барабанит пальцами по барной стойке.
— Она знает?
Ну вот, начинается. Буравлю его взглядом.
— Знает что? — огрызаюсь я. Знает, что за две недели я ненамеренно привязался к девушке, которая никогда не будет моей?
Эйв пристально смотрит на меня.
— Знает, кем был твой брат?
Часть меня полагала, что он знал Ретта и его связь с их семьей, но, честно говоря, это еще не самое худшее. Подношу стакан к губам.
— Нет.
На его лице заходили желваки.
— Послушай, мы не друзья. Наверное, никогда не будем. Я уважаю твоего отца, он помог нам, когда мы действительно в этом нуждались, но это дерьмо, которое ты затеял с Джорни, должно прекратиться. Сейчас. Покончи с этим.
Покончить? Забавно. Разве он не понимает, что я бы сделал это, если бы мог? Он защищает Джорни, и хотя я понимаю его, мне не нравится его требование.
— Мое прошлое касается только меня, — рявкаю на Эйва. Бросив деньги на стойку, киваю ему: — Помни об этом.
Его глаза сузились. Он точно знает, о чем я говорю. И, судя по внезапному осознанию на его лице, понимает, что я имею в виду.
Трудно смириться с реальностью того, что я ее потеряю. Это как будто снова оказаться в ловушке тех лесок, пронзающих меня насквозь, и знать, что другого выхода нет. Я должен перерезать леску.
ГЛАВА 28
Миграция — перемещение вида от одного местообитания к другому. На Аляске самой крупной миграцией является миграция лосося, когда рыба перемещается из соленой воды в свои края нереста в пресной воде.
Каждое утро просыпаясь, в туманные секунды между сном и явью думаю про себя: «Это не твоя жизнь. Ты живешь, потому что того человека нет».
И в этот момент меня настигает одиночество. В течение трех месяцев после пересадки сердца я находилась в изоляции в больнице. Я ненавидела это. Но за то время мне пришлось смириться с тем, что чья-то жизнь закончилась, а моя начинается вновь. Мое дыхание должно было принадлежать ему.
Возможно, то же самое касается и Линкольна. Он не должен был быть моим. Возможно, мое будущее было начертано звездами, и я изменила его, оставшись в живых? Или, возможно, мне просто нужно хорошенько выспаться, вместо той херни, которой я занимаюсь в последнее время, пока жду его.
Линкольн не появился. Не звонил и не отвечал на мои звонки. В последний раз я видела его, когда он выходил из бара после разговора с Эйвом.
Застаю Эйва перед тем, как он уходит в бар в субботу утром. Он уставился в свой телефон, потерявшись в этом моменте. Поднося чашку к губам, делает глоток, и, нахмурив брови, выглядит сосредоточенным.
Прочищаю горло.
— Что ты сказал Линкольну прошлой ночью?
— Ничего такого.
— Чушь собачья. Перестань мне врать.
Брат со стуком ставит чашку на стол.