— Я не знаю, что сказать, чтобы тебе стало легче. — Джорни размыкает губы и проводит кончиками пальцев по моему плечу и татуировке сердца, которую я никогда не позволял ей рассмотреть. — Что это значит?
Откинувшись спиной на кровать, закидываю руки за голову.
— Я сделал ее через несколько месяцев после смерти Афины. Крючок символизирует Ретта, а сердце — ее.
Джорни поворачивается ко мне лицом, обхватив руками икры своих ног.
— Я знаю, что это будет нелегко. Может быть, если ты пойдешь на следующий прием, это успокоит тебя.
Я хочу согласиться с ней, но она без трусиков, и ее киска находится практически на уровне моих глаз. После столь долгого пребывания на корабле я не могу думать ни о чем другом. Я пялюсь на ее голые ноги.
— Я закончил с разговорами. — Обвиваю руками ее талию и сажаю к себе на колени, целуя со всей страстью. Одной рукой обхватываю ее затылок, а другой — подбородок.
— Я тоже. — Джорни судорожно стонет мне в рот, покачивая бедрами. — В последнее время я только и думаю о сексе, — признается она, и в ее голосе слышны нотки застенчивости.
Просунув руку между нами, я стягиваю шорты, чтобы достать свой член, и больше ни о чем не думаю, кроме как трахнуть ее.
— Прошло два месяца. Не жди многого.
— Я не буду на тебя злиться.
И тут она опускается на мой член, и я забываю обо всех своих страхах потерять эту девушку. Если я не могу иметь вечность, то у меня, по крайней мере, есть промежуток времени, потому что, бл*дь, это стоит каждой минуты.
ГЛАВА 42
Медленная качка в дрейфе — часто используется для удержания лодки в безопасном положении во время плохой погоды.
В январский день воздух слишком холоден, а мои мысли слишком беспорядочны, чтобы понять, что это значит. Мы идем по улицам Сиэтла, Линкольн молча держит меня за руку, погруженный в мысли, которыми не делится со мной.
Я никогда не чувствовала себя настолько совершенно. В мире, где я знала лишь частички себя, все мое существование обретает смысл. С ним, с этим ребенком и маленьким мальчиком, бредущим в нескольких шагах впереди нас в поисках пекарни, которая, как он уверяет, находится за поворотом.
— Она должна быть где-то здесь, — говорит Атлас, осматривая оживленные улицы Капитолийского холма (прим. пер.: густонаселенный жилой район в Сиэтле, штат Вашингтон, США).
— Почему мы снова позволили ему вести нас? — спрашивает Линкольн, внимательно следя за ним.
Ночной Сиэтл — не то место, где дети должны бегать по улицам, но ради пирога мы готовы на все.
— Потому что он следует указанием навигатора лучше, чем я.
— О, поверь мне, я знаю. Он разбирается в навигаторе на лодке лучше, чем Бэар.
Мы смеемся, его рука скользит в мою, и я думаю, может быть, Линкольн делает это, чтобы успокоить меня.
Сжимаю ее, благодарная за этот маленький жест утешения.
— Вот она! — Атлас указывает на улицу, где парень в неоново-зеленых шортах и халате танцует под музыку, которую мы не слышим.
Линкольн смотрит на мужчину, затем на Атласа.
— Мы возьмем с собой.
— Мне все равно. — Атлас подпрыгивает перед окном для еды на вынос «Pie Bar». — Я просто хочу пирог.
Это в буквальном смысле все, что они продают. Итак, мы заказываем пирог, Атлас завязывает разговор с парнем, танцующим рядом с нами, а я гадаю, о чем, черт возьми, думает Линкольн. Он почти ничего не сказал с тех пор, как услышал сердцебиение ребенка и слова: «Это девочка».
Может быть, он в шоке? Я понимаю, ведь у меня было такое же чувство. Пока я мирилась с его ложью и тем фактом, что во мне сердце его жены, у меня было достаточно времени до возвращения Линкольна осознать, что беременна. К сожалению, на него обрушилось все сразу.