Волосы у Марги — черные, длинные, в две косы толстые пряденые; тело белое, тонкое. Один глаз темный, летний; второй глаз зимний — точно окно, снежной кашей залепленное. Марга от этого редко когда прямо глядела: или боком стояла, или очи долу опускала.
Девицы в деревне были же куда загляднее: белолицые, темнобровые, гладкие, сладкие. Павы. Будто оне, а не Марга, от белостволицы вышли.
Марга, впрочем, от людей никогда не дичилась. Но пуще всего манилось ей вызнать-узнать, что за самой Березыней деется-творится.
Люди к ним ведь разные находили: и старые, и малые, и бедные, и жирные. После скарб их по домам разбирали, как старшие судили; Марге вот всегда грамотки несли да картинки. Помнили девкину слабость.
Марга до чтения великой охотницей была.
— Меня люди Калиной кличут, — назвал себя гость, — а тебе какое имя пристало?
— Марга.
— А долго ли нам идти, Марга?
— На ночь встанем. Утром опять в дорогу, так и выберемся.
Калина посвистел, головой покачал.
— Добро же, что тебя встретил. В жизнь не гадал, что в роще березовой заплутаю!
Марга посмотрела искоса, отмолвила:
— То не роща, Калина-молодец. То Березыня.
***
Калина разговористым оказался. Все не унимался, покуда шли. Все-то ему интересно было, до кажного предмета природы дело. И что у Марги в кузовке берестяном, и что в туеске. Больше всего удивлялся, как не боится она одна ходить.
— Чего же мне бояться, — отвечала Марга, — коли я отсюда и вышла, и росла здесь?
— Средь самых берез? — спрашивал, а сам глазами яхонтовыми так и смеялся.
Марга не знала, куда деваться. Вроде и не со зла дразнился, и не надсмехался обидно. Редко кто так с ней беседовал. Ровно парень на супрядке игримой к любушке подсел...
Вздохнула украдкой: чать, тот ще девушник. За такого, пожалуй, девки в косы примутся.
Что Марга в портках разгуливала, Калину будто вовсе не заняло. Прочие чужанины изрядно тому дивовались, но Марга уж привыкла так ходить. И тепло, и удобно. Да и красоваться, себя казать — перед кем бы?
Калина глядел, как Марга березы обнимает, слушает; как кресы малюет. Пробовал сам: ухом прижимался, фыркал, мурашей с волос сгоняя. Марга только улыбалась тихонько, да на небо поглядывала.
Тучки уже не пятонышками были, росли, пухли на глазах: будто опара поднимались.
Калина же не унимался, так моты и разматывал.
— Хорошо-то как тут, а, девушка! Воздух прозрачный, светло, радостно! Живи да пой. Одна беда, что заплутать легко: гляжу на березы, а мнится, что это они на меня глядят. И так и частят в глазах, так и частят! Я вот как с опушки шагнул, сам не заметил, как глубоко забрался.
Марга кивнула, опять взглянула украдкой. Калина шел легко — молодой, здоровый, веселый — ногами поддевал листы. Где-то их меньше было, где-то — шубой-горой.
Марга поймала Калину за рукав.
— Тут с опаской надо, молодец, — сказала строго, как ребятенку, — видишь, листы ворохами лежат, а над ними березы стоят, да не голые, снарядные?
— Ну...ветром, видать, намело? — почесал в кудрявом затылке Калина.