— Ну уж не потому, что мерин, — заржал кнут по-конячьи, откинул голову. Потянул себя за волосы. — Сам погляди.
Сумарок пригляделся. И впрямь. Будто серебро белёсое.
— Скорее пепельный тогда.
— Как хошь зови, только в печку не ставь, — отмахнулся Сивый.
Посвистал сквозь зубы. Нечто грохнуло в углу, метнулось клубом пыли. Сумарок вскинулся.
— А, — отмахнулся Сивый. — Сосунок. На грудь садится ночами, людей где много.
Сумарок потер ключицу. Он-от на девку те пятна свалил, но верно ли?
Кнут же мешок распорол, как рогожку простую, раскатал на половицах. Кости поверху доверчиво белели, будто перья лебяжьи.
Или — подумал Сумарок не к месту, не ко времени — как грудь девичья...
— Давай, малой, не засыпай! Есть у тебя скрутка травяная али свечи?
— И то, и другое сыщется, будь покоен, — ответил Сумарок.
Сивый щелкнул пальцами.
— Свечи.
Сумарок фыркнул, полез в сумку. Заплечницу свою, бесценную торбу, он особо стерег. Кожа вощеная, дублёная, от влаги берегла и мороза.
— Сколько надо?
— Сколько не жалко? — и посмеялся глазами.
Сумароку не жалко было трех.
Кнут установил их треугольем, пока Сумарок забирал молоко — много, почти ушат, хоть лягушек купай. Бегунок косилась на приоткрытую дверь, но заглянуть не решилась.
Сивый же ушат одной рукой перенял, махом молоко в бадью кинул. Кости с кожи сыпанул следом, плюнул туда же и заговорил-запел приятным голосом:
— Ох вы костошки, ох вы гостьюшки, дорогие-долгозванно-желанные! Вы с погоста шли — притомились, вы с воды текли — подустали, от огня бегли — посбивалися. А садитеся за стол, угощайтеся, на полатях спать-почивать ложитеся, да про путь свой мне слово молвите. Слово молвите, а я выслушаю...
На последних словах его свечи затрещали, выбросили рыжие язычки к потолку. Заплескало вдруг в бадье, забилось — точно рыба заиграла.
Чаруша тишком убрал повязку, давая Глазку свободу. Тот и рад стараться. Увядали оба, как забрали косточки свет, как стемнело разом, словно пальцами фитильки сдавило, а в комнате кто-то тяжко, по-коровьи, вздохнул.
Опять высветлело; кости разом счернели. Точно обуглились.
Молока же на дне бадьи вовсе не осталось, будто все кошки вылакали.
Сивый нахмурился.
— Косточки-то те вороные, — проговорил задумчиво.
— Вороные?
— Значит, хозяюшки ихние кудесы били. От того кости будто легчают, обугливаются. Наподобие птичьих делаются.
Сивый подпер голову, задумался, постукивая длинными пальцами по краю бадьи. Неожиданно встрепенулся, вскинулся.
— А дашь сечицу свою поглядеть?