— Может, он этот, дурачок? Как наш Кашка-козопас.
— Да с чего ты взял?
— Рыжий…
— Что с того? Не все рыжие дурачки.
Пришлось нырнуть обратно, под забор, потому что “дурачок” — как зачуял — голову повернул. Хотя слышать навряд слышал, все же, шумно при постоялом дворе…
Милий прерывисто вздохнул, зажмурился. Взял себя за расшитую рубаху на груди, потянул.
— Не зыбайся, я сам-один подойду, — решил Шпынь.
Пожалел друга. Со зверьми-птицами да пчелами своими Милий был куда говорливее.
— Так мое дело. Мне и разрешать его, — ответствовал Милий тихо, но твердо.
— Ну, тогда давай выждем маненько. Поест, подобреет. У меня-от батя завсегда после щтец будто другим человеком делался…
Милий кивнул. В засидке ему караулить редко доводилось, разве что когда котку вылавливал или птушку подраненную стерег.
Это Шпынь везде успевал — что под забором, что на заборе.
Из кустов выбрались, уселись на бревнышко у развилки.
Милий вздохнул, локти на колени поставил, подбородок на ладони пристроил. Глаза прикрыл, тихо улыбнулся. Ссадины на скуле полыхали, ровно кто углем горящим в темноте прочертил.
Сенница постаралась.
После этого случая Шпынь и сказал, что пора бы и укорот дать.
На случай, Горбушка растрепал, что к постоялому двору чаруша пристал. Молодой, мол, да бывалый — совладал с рассохой, заборол старую, обломал рога.
Шпынь черкал прутиком в пыли дорожной, думал-гадал: чем бы им чаруше поклониться. Милий вот хорошего двора, богатого отца, а в кармане — вошь на кукане. Все на скотину свою хворую спускал, а что оставалось — детям на леденчики, на сладкие прянички…Уж такой жалостливый уродился, ничего к рукам не прилипало.
У Шпыня, конечно, были свои закладки зарыты, только крепко он сомневался, что чаруша тем улестится.
Добро бы чудь знатная, а так — девка сенная.
Ни к мошне, ни к славе.
Чепуха, стоит ли мараться?
Так думал, сердито хмурил кустистые брови. Может, и чепуха, да не для всех.
— Поздорову, молодцы.
Шпынь аж подпрыгнул, Милий ахнул, распахнул светлые глаза.
Как подкрался, рассердился Шпынь. Давно его на испуг не брали.
— И тебе не хворать, дядя, — сказал с расстановочкой, цыкнул, хотел ще под ноги плюнуть, чтобы отгреб на пару шажочков, но глазами встретились — и передумал.
Один глаз у чаруши был прикрыт, зато второй, синий, не по-людски востро глядел.
Чаруша опустился рядом на бревно, вытянул долгие ноги.