— Зачем же ты неправду мне сказала? Зачем воду мутила?
Вздохнула на то девушка, опять начала ленту перебирать в волосах.
— Верные твои слова, чаруша, виновата я перед тобой. Сперва думала прибрать, как остальных. Горий, зверь хитрый, сам в капкан не сунется, чужими руками жар загребает. А ты другой оказался. К моему роду-племени ближе, чем к человекову, к скоту хлебному, к паксам...
Резануло словцо по живому. Кнут раз его вскользь проговорил, когда на людей осерчал. Паксы, сказал, как сплюнул. Задело это Сумарока, поругались тогда крепко едва ли не впервые...
— Кто же ты, Ольна-девушка?
Вместо ответа Ольна положила легкие руки на плечи Сумароку, потянулась, коснулась губами губ.
— А я, чаруша, к Зыбке кувадкой приставлена, — прошептала на ухо. — Нас, таких, много, сметы нет. Целый хоровод, и у каждого — свои лялечки...
И расступился песок под ногами, ухнул Сумарок, будто с обрыва шагнул.
***
Смотри. Смотри.
По векам точно лепестком провели — прохладным, от росы влажным.
Сумарок вскинулся.
Был он ровно в какой горнице не горнице, пещере не пещере...На полу сидел, гладком да сером, а вокруг — столбов стеклянных понаставлено. В столбах тех вода зеленая да лазоревая, а в воде той, в тенетах...
Сумарок поднялся торопливо, выдохнул-вздохнул.
— Таковы мои деточки, таковы мои лялечки, — Ольна подступила со спины, по волосам провела. — А я им колыбельные пою, я им пробудиться не даю. От людей берегу, а людей — от них стерегу.
— Так вот каковы те змеи, что свет солнечный пьют, день коротят?
— Больше неоткуда силу брать, Сумарок. А без силушки огневой исчахнут, сгибнут мои деточки. Не по сердцу мне Змиев день, а и поделать ничего против не могу...
Сумарок двинулся вдоль столбов. Коснулся стекла ладонью — тускло, неверно загорелись пластинки браслета.
Вода же в том столбе будто взволновалась.
Сумарок отступил, руку отнял.
— Что это? Кто это?...
Ольна промолчала, смотрела внимательно. Лицо ее, бледное, точно новина, в отсветах чужих огней вовсе неживым сделалось, кукольным.
— Скажи, Ольна, тебя я вижу, потому что чаруша?
— Не только поэтому, — вздохнула Ольна, словно решилась. — Только не мне тебе о том говорить. Не неволь меня, не мучай, не спрашивай про то...
Сумарок еще осмотрелся. Чудно ему было.
— Что же содеется, коли стронет Горий зыбун, коли встревожит твоих деточек?
Ольна глаза прикрыла, головой покачала.
— Худое грянет. Большая зима.