Древняя Греция. От Геракла до Перикла: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Чтобы получить этот статус, непременно надо быть перенесенным в свой demos – в Ликию, где только и возможно учреждение культа, «почесть» (time), которая полагается богам. При этом time полагается Сарпедону по его царскому достоинству уже при жизни. Царь – культовая фигура в своем demos. Но чтобы стать «бессмертным», он должен, подобно Ахиллу, отказаться от возвращения домой живым.

Сарпедон говорит, обращаясь к своему соратнику Главку, что почести (time) – такие как особое место на пиршестве, отборное мясо и полные чаши, а также выделение священного надела земли (temenos) с прекрасными виноградниками и хлебородной пашней – это награда за то, что они стоят в первых рядах воинов и приносят с собой подлинную силу и славу. В этом отрывке «Илиады» просматривается несколько пластов реальности – общинная и мифическая. Социальная роль царя – быть в первых рядах и доказывать свою славу в битвах, за что полагается и особый имущественный статус. Мифическая роль – быть богоподобным символом бесспорного превосходства над соплеменниками. Если учесть, что эти слова приписываются Сарпедону постфактум, то можно предположить, что социальная роль со смертью отпадает, а мифическая превращает героя в божество, чья слава подобна божественной, но зависима от демоса, учредившего культ. Имущественный статус переносится в ритуал: герою жертвуют отборные куски мяса, a temenos в данном случае означает уже «священный участок, святилище». Time у героя есть еще до смерти, а после смерти, попадая в эпос, он получает kleos – посмертную славу. В эпосе и культе то и другое становится «нетленным».

Божественное перемещение тела героя – один из важных мифологических сюжетов. И Сарпедон дает свое имя скале, откуда Борей похитил Орифию. Кроме того, сам Сарпедон, получив тяжелую рану (как своего рода намек на будущую судьбу), приходит в себя от порыва северного ветра Борея. Основа имени героя sarp– соотносится с harp– («хватать», отсюда «гарпия»). По одной из версий мифа, гарпии – дочери Борея. И они могут быть исполнителями воли Зевса и Аполлона, перенося в данном случае не душу, а тело героя.

Согласно Гесиоду, люди «золотого века» умирали «как бы объятые сном». Сон и смерть – состояния почти тождественные. Люди «золотого века», погибая, получали «царский почетный дар», geras – особый род time. Поколение «серебряного века» было погублено Зевсом по причине того, что оно не воздавало должного time олимпийским богам, а потому оказалось не способно выполнять роль служителей (therapon) бессмертных, приносить им жертвы и тем самым отождествляться с ними. Уклонение от уподобляющего богам служения ведет к гибели. Тем самым, смерть героя не минует, но уподобление божеству все же сохраняется в посмертной славе – культе. Посмертное бессмертие – получение kleos aphithon в эпической поэзии. Бессмертным не стать, если не умереть.

Герой связан с определенным символизмом – с опознаваемыми символами, приметами, позволяющими сопоставить человека с героическим сюжетом и именем, известным из эпоса. Знак (sema) может быть открыт родным и близким героя (philoi). Например, Одиссея, изменившего облик, узнают по шраму на ноге его престарелый отец, няня и верные пастухи. А Пенелопа опознает и «понимает» (anagignosko) его по одежде, подаренной ею самой. Неузнанный пастухом Евмеем Одиссей, принявший облик бродяги, получает от того указание не слоняться вокруг дворца, чтобы его кто-нибудь не покалечил и «следить за такими вещами». Одиссей отвечает, что он понимает указание (gignosko), потому что способен узнавать, о чем идет речь (поео). Бытовой характер указания сопряжен с совсем небытовым ответом Одиссея. Но этот ответ не обращает на себя внимания пастуха, который лишен noos. Слушатель поэмы, напротив, получает иллюзию способности к распознаванию знаков. Он-то знает, в чем дело.

Эти внешне обыденные признаки на самом деле создают возможность самого эпического сюжета: герой отмечен sema именно для того, чтобы его можно было узнать. Так же может быть отмечен и любой другой человек, но он не попадает в эпос, остается за пределами памяти певцов. Остаются только признаки героя.

Зачастую Зевс подает знак, подлежащий толкованию, в виде молнии. Когда Одиссей молит Зевса дать ему знак, что он одолеет навязчивых женихов своей жены, Зевс посылает молнию и вкладывает «пророчество» в речь рабыни, мелящей зерно. Ее речь обозначена словом epos и содержит мольбу к Зевсу наказать женихов, которые делают ее труд нестерпимо тяжелым. Поэзия становится sema, а ее смысл распознается с помощью noos.

Зевс в «Илиаде» диктует свою волю мановением головы. Гера корит его, что он не высказывает смысла этого символа с помощью epos. Зевс отвечает, что «слово» (muthos) он хранит в своем noos. При этом «Илиада» как раз отражает эпическое воплощение воли Зевса – sema его noos.

Зевс наделяет sema тайным смыслом – это священные символы, какими бы обыденными они ни казались. Sema Зевс посылает ахейскому войску: змея пожирает восемь птенцов и их мать. Прорицатель Калахас опознает в этом знаке грядущее разрушение Трои. Приам видит посланную Зевсом птицу и полагает этот символ добрым знаком для себя: он может без опасения идти к ахейским кораблям.

В «Одиссее» прорицатель Феоклимен предпочитает покинуть пир женихов, усмотрев в их безудержном смехе дурной знак: «злая судьба близится к вам». Предводитель женихов – Антиной (Anti-noos – противоразумный) не видит знаков, которые говорят о скорой его гибели от руки Одиссея.

Некоторых людей эпос наделяет (через богов) способностью замечать (поео) знаки, а значит – и толковать их. В грудь прорицателей, пророков (mantis) Зевс вкладывает истинный noos. Семантика – sema-mantis – пророческое толкование символов с помощью noos. Сам Аполлон пользуется мантическими способностями: например, узнает (gignosko) в пролетевшем вороне сына Зевса (Гимн Гермесу). И все же знаки богов и случайные события смешиваются, отчего суеверия приводят к ошибкам, и воля богов видна лишь в развязке любого сюжета.

Узнавание символов – noos – происходит от индоевропейского корня *nes-, «возвращаться к свету жизни». В греческом neomai означает просто «возвращение», производное от него nostos – «возвращение домой», а другое производное – noos. На примере Одиссея хорошо видно, что его способность к noos приводит к nostos. Понимая знаки, он находит путь домой даже вопреки воле Посейдона и опасности «забвения» (lethe) – как в случаях с лотофагами и Киркой.

Колесница, подъезжающая к поворотному знаку

Serna – это исходно не только «знак», но и символ могилы или гробницы – земляной курган или надгробие. Собственно, это «знаки» становятся приметами, структурирующими пространство. Дороги прокладываются от знака к знаку, от знака дороги ветвятся в разные стороны, знаки становятся поворотными столбами на соревнованиях колесниц. Это не только пространственная метка, но и kleos – реальное воплощение славы героя, прославленное в поэмах вместе с его деяниями.

Обратный пробег колесниц называется neomai. В Немейских одах Пиандра содержится тот же термин во фразе: «богач и бедняк возвращаются (neomai), пройдя мимо Смерти». Sema в виде поворотного столба – это знак Смерти, могила. Но также sema – это знак возможной жизни после смерти или оживления. Noos пророка Тиресия сохраняется в его душе (psukhe). Это свойство, позволяющее psukhe воссоединиться с телом, вернуться к жизни. Или иметь возможность познания после смерти как у Тиресия – и это его исключительное свойство, позволяющее Одиссею в Аиде беседовать с мудрецом.

На мюнстерской гидрии колесница Ахилла мчится вокруг знака над могилой Патрокла, рядом бежит сам Ахилл, верху парит psukhe Патрокла и возвышается символ могилы Ахилла и Патрокла – маяк у Геллеспонта, «чей блеск виден издалека» («Одиссея»).

Война: ужас и блеск

При всей красочности описаний военных событий Гомер – не сторонник войны. И он морально оказывается не на стороне ахейцев, которые по справедливости требуют вернуть Елену и похищенные богатства, а на стороне троянцев. Также и Геродот рассматривает причину вражды по поводу похищения Елены как пустяковую, не стоящую кровопролития. Что же является причиной правоты Приама, который отказывается возвращать Елену ахейцам? Во-первых, Елена ужа давно замужем за Парисом, и их брак – по любви. Во-вторых, причина распри выглядит лишь поводом, истинное же намерение ахейцев – грабеж, а не справедливость. И это подтверждается многократно не только в ритуальном присвоении военных доспехов поверженного противника, но и в страстном захвате воинской добычи (например, в выкупе, который обещают за сохранение жизни некоторые троянские воины, или в выкупе тела Гектора за равный вес золота).

Гомер изображает вождей троянцев и ахейцев в эпической традиции – богоравными. Но параллельно возникает крайне критическая оценка. Капризы Ахилла и глупая надменность Агамемнона доходят до сатирического изображения. Возможно, здесь отразилась конкуренция между Аттикой и Пелопоннесом, и Гомер был на стороне гераклидов, в его времена подчинивших себе прежние ахейские царства, возглавляемые героями Троянской войны. Кроме того, «Илиада» становится источником знаний о пресечении множества ахейских родов, и Афины оказываются бесспорной ахейской столицей.

Как гражданин и поэт Гомер – противник войны, как воин и автор эпоса – не может не представлять войну в блеске подвигов и деталях военного дела. Он наверняка имел прямое отношение к войне и лично участвовал в битвах. В «Илиаде» он детально описывает движение войск и поединки, в которых доходит до натуралистических деталей.

Пример деталировки боевой тактики: Тевкр натягивает лук за щитом Аякса, затем тот убирает щит, и в противника летит смертоносная стрела. После чего Тевкр снова скрывается за огромным щитом. Другой пример: ахейцы решают передать большие щиты сильнейшим воинам и выдвинуть их вперед в критический момент сражений вблизи их кораблей. Вопреки доводам некоторых исследователей, в «Илиаде» все сражения происходят сомкнутым строем. Если брошенное копье минует свою цель, то оно обычно находит другую жертву – вплотную стоящего воина.

Судя по «Одиссее», Гомер часто обращается к образам, почерпнутым из сельского труда, изредка – из занятий охотой, но он вовсе не увлекается деталями мореплавания, не описывает оснастки судов и не детализирует действий гребцов и кормчего. Как описатель поколения героев, Гомер, безусловно, является поэтом воинского сословия. И даже в хитроумном Одиссее мы видим, прежде всего, воина («Одиссея» предполагает знание его подвигов в «Илиаде»).

По гомеровским поэмам мы можем реконструировать порядок сражения и отметить элементы ритуального характера, которые сохранились до времен классических, когда поединок предварял общую схватку, а в редких случаях заменял ее.

Первая из битв, изображенных в «Илиаде», прерывается в самом начале, потому что Гектор намерен обратиться к Агамемнону. И тот останавливает своих воинов. Гектор предлагает поединок между Менелаем и Парисом, который должен прекратить войну. Победителю достанется Елена и увезенные ею из Спарты сокровища. И это вызывает полное одобрение с обеих сторон, которые скрепляют устную договоренность священными клятвами, для чего из Трои прибывает сам Приам. Гомер тщательно описывает детали ритуала: Агамемнон раздает ближайшим сподвижникам клочки срезанной шерсти жертвенного животного, молится богам, режет ягнят и раздает вино для возлияния богам. Приам уезжает с тушками ягнят в Трою. Гектор и Одиссей бросают жребий в шлем и определяют, кому из участников поединка первому нападать. Воины с обеих сторон кричат и потрясают копьями.

Поединок строго регламентирован. Сначала Парис бросает копье, но его наконечник сгибается, сталкиваясь со щитом Менелая. Затем Менелай бросает копье, которое пробивает щит и панцирь Париса, но Парис отклоняется и остается невредим. Дальше в ход идут мечи. Обмен ударами Гомер опускает, фиксируя только результативное действие: меч Менелая разбивается о шлем Париса. Парис оглушен, и Менелай тащит его в свой стан, уцепившись за шлем, ремень которого душит героя. Затем ремень разрывается или развязывается (конечно, при помощи божественного вмешательства) и Менелай падает. Ахейцы его поднимают, и он бросает оставшийся в него в руках трофей своим воинам. А сам подхватывает копье с намерением вновь вступить в бой. Но Париса перед ним уже нет. И Агамемнон объявляет Менелая победителем. Остается получить от троянцев Елену и богатства. Вероломное нарушение троянцами священных клятв (впрочем, троянская стрела пущена в Менелая по воле богов) приводит к продолжению войны.

Дальнейшее описание поединков уже не предполагает никаких священных ритуалов: они возникают у Гомера один за другим в гуще сражений. Гомер наверняка видел и соответствующие эпизоды, и ранения, и смерть, которые он описывает. Копье, пробившее бедро Сарпедона, волочится за его телом, когда его второпях выносят с поля боя. Патрокл бьет копьем противника в рот, поддевая его как на вилах. Отлетевшая от удара Диомеда голова Долона продолжает шевелить губами. Аякс отсекает голову противника и швыряет в пыль как мяч. Копье Идоменея, опрокинувшее Алкофоя, продолжает трепетать от ударов его сердца. Копье Аякса, сразившее Эномая, с трудом вытаскивается из кишок. Пронзенный противник Мериона бьется на земле вокруг его копья. От удара Менелая, угодившего в переносицу, у Писандра выпадают к его собственным ногам кровавые глаза. Стрела Мериона пробивает мочевой пузырь и лобковую кость врага. В нескольких эпизодах копье «врывается в мозг», пробивая медный шлем и черепную кость. От удара копьем в затылок, его острие проходит через рот, и павший воин сжимает это острие зубами. У пронзенного в живот вываливаются внутренности, и он пытается удержать их руками. От удара меча в шею голова воина повисает на коже. Павшие воины в предсмертной муке царапают пальцами землю.

Условия, в которых происходят эти схватки «один на один», предполагают определенную традицию: в сражении один воин мог вызвать другого, и окружающие не вмешивались, не стремились помочь кому-то из сражающихся, пока победитель не повергал своего противника. Это правило не всегда соблюдается в точности, но оно определенно присутствует в «Илиаде». Вполне возможно, вожди были отмечены внешними признаками, и искали друг друга на поле боя, а остальные воины перед ними расступались. Но в критической ситуации не до церемоний, и сражение у кораблей ахейцев уже не предполагает поединком один на один.

Гомер эмоционально – со сражающимися героями, проявляющими мужество и воинскую доблесть; но рассудительно он – против войны, поскольку хорошо знаком с ее последствиями. Именно поэтому столь противоречивы фигуры Ахилла и Агамемнона, которые рисуются прекрасными в сражении, но за пределами сражений вперед выступают дурные качества их характеров.