Горное безумие. Биография Скотта Фишера: читать начало книги онлайн

На деле это означало подняться еще на примерно 1200 метров до верхней части узкого хребта, пройти по нему более трех километров до вершинной башни Клыка и взойти на нее. А затем проделать весь путь в обратном направлении. И все это надлежало сделать до того, как иссякнут запасы продовольствия. «Никто из нас не имел опыта восхождения в таких горах», – писал Скотт.

Довольно быстро выяснилось, что снег на склоне очень рыхлый. «Пришлось тропить, глубоко проваливаясь, – записал Скотт. – Вместо быстрого подъема мы четыре дня пропахивали снег глубиной по пояс на склоне крутизной в пятьдесят градусов». На ночь они готовили сублиматы. «Вкусно, но скудно», – лаконично сообщает Скотт.

Когда они выбрались на хребет и затащили туда снаряжение и припасы, легче не стало. Потому что теперь они смогли оценить трудность дальнейшего пути. Три километра по технически сложному острому гребню, который местами походил на лезвие ножа с обрывами более полутора километров по обе стороны. На протяжении всего пути необходимо перемещаться в связке и устанавливать якоря, чтобы застраховаться от падения. В таких условиях любая случайность могла поставить крест на экспедиции.

Расчищая снег на гребне, чтобы сделать площадку для палатки, Джо упустил лопату, и оставалось только наблюдать, как она летит вниз. В условиях очень крутого склона, на котором проблема найти хоть сколько-нибудь ровную площадку, лопата – критически необходимый инструмент. «Никаких истерик, но вопрос, смогут ли три альпиниста прожить несколько суток на такой высоте в таких условиях без лопаты, оставался более чем актуальным», – писал Скотт. Размышляя, что делать дальше, они приготовили упаковку сублимированных креветок.

Джо не смог адаптироваться к высоте и решил, что Клык не для него. Он попрощался с друзьями, благополучно спустился и отправился обратно в Катманду. «Мы тоже всерьез подумывали о том, чтобы повернуть назад», – вспоминал Скотт, но в итоге они с Уэсом решили, что попробуют использовать котелок вместо лопаты.

Они отправились вверх по тонкому гребню с тяжелыми рюкзаками к далекой вершине, ставя якоря и используя их для крепления страховочной веревки. Путь оказался чрезвычайно сложным – с большим количеством снега на крутом склоне и периодически нависающими скалами и снежными карнизами. В конце первого дня они сложили рюкзаки, вернулись по веревке к палатке и переночевали в ней. На следующее утро сняли лагерь и аккуратно перенесли оставшиеся припасы к рюкзакам, собирая якоря. Установив палатку там, где накануне оставили рюкзаки, они взвалили груз на плечи и снова двинулись в путь, действуя по схеме предыдущего дня. Двигаясь так день за днем с утра до сумерек, они в лучшем случае продвигались по хребту примерно на 350 метров в сутки.

Бесконечная работа постепенно выматывала их. Вдобавок у Скотта началась диарея. «Мы просто не можем продолжать двигаться в таком темпе», – записал Скотт в дневнике после недели пребывания на хребте. У них было еды только на три дня, и большая ее часть находилась в рюкзаках, которые они оставили накануне днем ближе к вершине Клыка. Если хорошая погода удержится, они рассчитывали дойти до вершины за два дня. Но на следующее утро их разбудил вой ветра. «Временами видны только плотные облака, которые с невероятной скоростью гонит над нами ветер – сильно за сто километров в час, – писал Скотт, – потом немного проясняется, проступает кое-где синева, и все выглядит не так безнадежно».

Они испытывали большой соблазн отправиться вперед, к рюкзакам и еде, но это означало, что палатку придется сложить и нести с собой. А без лопаты шансы устроить аварийный бивак в такую погоду были невелики. «Здесь главное – выжить, – писал Скотт. – Мы просто не можем оказаться между лагерями. Как же чертовски тяжело принимать решение – идти или не идти».

В конце концов буря утихла, и после еще одной голодной ночевки они двинулись вперед, к рюкзакам, а когда добрались до них, то долго и тщетно искали место для палатки. Площадка требовалась небольшая, но склон стал настолько крут, что ничего не получилось даже после того, как попробовали отвоевать пространство, копая котелком замерзшие камни и лед.

Пришлось отступить и разбить палатку в месте, где она стояла в предыдущие две ночи. Скотт и Уэс разделили провизию на порции и, несмотря на голод, старались есть как можно меньше. «Палатка на самой верхней точке стояла на высоте чуть более 7300 метров, но чертов хребет словно бесконечный, и мы все еще были далеко от цели, – вспоминал Уэс. – Еда почти закончилась, поэтому утром решили просто рвануть к вершине».

Весь следующий день они продвигались по хребту, а когда стемнело, зарылись в снег и скоротали ночь, чтобы на следующее утро отправиться дальше. «Мы бросили палатку, еда закончилась, а мы все лезли и лезли, – вспоминал Уэс. – И в конце концов оказались достаточно близко к вершине, чтобы обрести уверенность в том, что все наконец получится». Но тут начались настоящие неприятности.

«Ветер был чудовищный, и я лез впереди в этих ужасных условиях. Двигаешься по крутому склону, который покрывает лед, похожий на яичную скорлупу, – говорил Уэс. – Приходилось рубить его или утаптывать, чтобы хоть как-то держаться, и двигались мы поэтому очень медленно. Скотт страховал меня на очень трудном участке, где было много нависающего хрупкого льда. Я был в нескольких десятках метров впереди, когда он решил заглянуть за гребень, и налетевший порыв ветра вырвал контактную линзу у него из глаза. Так что теперь он превратился в Циклопа».

Этого, наконец, было достаточно. Уэс крикнул Скотту, что спускается и что вершины им не видать. «Я стал утрамбовывать снег, уплотняя его как можно лучше, а затем заякорился, – вспоминает он. – Потом закрепил веревку и начал спуск». Снежно-ледовая поверхность под его ногами была поначалу несколько нестабильной, потом очень нестабильной, а в следующий момент он перестал чувствовать под собой склон: «Огромный фрагмент хребта просто поехал, и я поехал вместе с ним».

Установленный якорь, обеспечивавший страховку, не смог выдержать такой рывок и выскочил, и Уэс полетел вниз, набирая скорость. Тридцать… Шестьдесят… Девяносто метров… Внезапно веревка, которой он был связан со Скоттом, натянулась. Веревка была пропущена через якорь, который Скотт вбил ранее, и сам он встал на него всем весом. Вопреки логике этот якорь выдержал и не вылетел. «Худший кошмар в альпинизме, – писал Скотт, – когда твой партнер летит в бездну и ты перестаешь его видеть».

Повиснув на веревке, Уэс с удивлением обнаружил, что все еще жив. До земли внизу было более полутора километров свободного падения, до Скотта и относительной безопасности – около ста метров вверх по почти вертикальному снежно-ледово-скальному склону. Это было просто чудо, что Скотт смог удержать его! Уэс должен был погибнуть, но уцелел, и, придя в себя на этой длинной пуповине жизни, он понял, что все будет хорошо.

Уэс постарался принять вертикальное положение, но тут выяснилось, что правая нога работает как-то не так. В падении зубья кошки зацепились за склон, ногу вывернуло, и он чувствовал, что что-то не то с икроножной мышцей. Но рассмотреть как следует, что случилось, вися над бездной, не получалось. Уэс медленно, работая только одной ногой, смог подняться назад, на гребень.

И вот оба восходителя сидели на высоте более 7300 метров на остром гребне, настолько узком, что нельзя шагнуть ни вправо, ни влево. Они не ели уже несколько дней. Скотт был болен, а Уэс мог передвигаться только на одной ноге. «Скотт обделался из-за диареи и фактически видел лишь одним глазом, а у меня не работала нога, – вспоминает Уэс. – Это было нечто!»

Путь до палатки занял два дня с еще одной холодной ночевкой без еды и питья. В палатке нашлось немного овсянки и сухого молока, но на этом все. Впереди простирался бесконечный гребень до места, где можно было безопасно спуститься, и они понимали, что у них не осталось ни сил, ни времени. Единственным шансом было уйти с гребня и спуститься по веревке прямо вниз на полтора километра по Северной стене. Но прежде чем это сделать, Скотту требовалось принести веревку, которой они обезопасили сложный участок хребта у палатки.

«Я забрал нож Уэса, чтобы в случае срыва или серьезной травмы перерезать веревку, – писал Скотт в дневнике. – Уэс просто не смог бы меня спасти. Очевидно, что мы не имели права на ошибку. Это был день долгих размышлений – о жизни, семье, друзьях. Требовалось быть предельно осторожным». Они стали прикидывать шансы – рассортировали ледобуры, крючья, карабины, веревки – все, что могло понадобиться на спуске. Стало понятно, снаряжения должно хватить. Они вбили крюк в гребень, связали все веревки вместе и, пропустив веревку через прикрепленный к крюку карабин, как бы поделили конец надвое.

«Мы вбивали очередной крюк или якорь настолько прочно, насколько возможно, – вспоминал Уэс. – Я привязывался к этому якорю и занимал максимально устойчивое положение. Скотт с рюкзаками отправлялся по одному концу веревки, я страховал его. Он опускался на половину всей веревки – около ста восьмидесяти метров. Когда он находил место, где мог закрепиться, я спускался к нему по другому концу. Как только удавалось заякориться как следует, мы вытягивали к себе веревку, снова прикрепляли ее к карабину и начинали весь процесс сначала».

Если лед был крепкий, они могли использовать ледобур. Если лед держал плохо или на склоне лежал только снег, они котелком прокапывали его до скального основания, находили трещину, куда можно было как следует вогнать крюк. Один за другим они оставляли на склоне крючья, ледобуры и карабины. «По крайней мере, дважды на спуске по этим длиннющим веревкам попадались сильно выступающие части рельефа, поле которых и приходилось спускаться не непосредственно вдоль склона, а на расстоянии примерно десяти метров от него, – говорит Уэс. – Если бы веревка закончилась прямо за таким выступом и один из нас повис бы на конце ее без возможности дотянуться до стены, это была бы катастрофа. Но нам повезло. Когда веревка заканчивалась, мы каждый раз были в состоянии встать на склоне».

Ночь настигла их примерно на середине склона, они сумели найти карниз, на котором едва хватило места для двух спальников. «Ужасная ночь, – писал Скотт. – Моя самая холодная ночевка, и было очень хреново. Ноги замерзли, но утром пришлось надеть ботинки и идти вниз – не оставалось времени, чтоб согреть ступни. Я чувствовал, что это чревато обморожением, но, чтобы выжить, пришлось сосредоточиться только на спуске». Бо́льшую часть следующего дня они продолжали закрепляться на склоне, спускаться по веревке, страхуя друг друга, и, казалось, это длилось бесконечно.

Наконец они оказались на расстоянии примерно 360 метров от подножия стены, использовали последние крючья, чтобы закрепить веревку как следует, и сбросили ее вниз на всю длину. Затем по очереди благополучно спустились. «Около двух пополудни, – писал Скотт, – мы спустились с проклятой горы». «Веревка осталась на склоне, – вспоминает Уэс. – А мы потащились дальше вниз. Я фактически скакал на одной ноге, а Скотт кашлял, отхаркивая кровь. Он ссохся и был теперь похож на форель, которая долго ничего не ела, – большая голова на маленьком теле».

Сирдар экспедиции выбежал им навстречу с яблоками, печеньем и сыром. Он объяснил, что у остальных носильщиков истек срок найма, и люди разошлись по домам. А сам он в бинокль следил, как они спускались с Клыка.

– Я хотел помочь вам, – сказал он измученным альпинистам, – но просто не мог туда добраться!

– Что ж, – ответил Уэс, – хорошо, что хоть кто-то подумал о нас.

Они добрались до деревни Лете едва живые и остановились в ней, чтобы немного восстановиться. «Мы ели все, что только было, без остановки, – вспоминает Уэс. – Едва заканчивалось одно блюдо, мы заказывали следующее. Через четыре дня местные сказали, что в деревне больше нет ни кур, ни яиц, и мы решили, что пора убираться». Но им пришлось идти не вниз, а вверх, к деревне Джомсом, где имелась взлетно-посадочная полоса и куда снизу прилетали небольшие самолеты.

Оказалось, что погода нелетная, и в Джомсоме скопилось много трекеров, шедших по кольцу Аннапурны и тоже надеявшихся улететь. Скотт и Уэс прождали в Джомсоме еще трое суток, прежде чем удалось сесть на самолет.

Уже в Катманду оказалось, что все хорошие гестхаусы и гостиницы переполнены, оставалось лишь снять жилье вдали от туристического района, в одном из тесных извилистых переулков. Окон в комнате не имелось и едва хватало места для двух узких кроватей. Но едва Скотт и Уэс сели и стали разбирать рюкзаки, раздался стук, затем дверь распахнулась. На пороге стояла Элизабет Хоули.

«Боже, как вы вообще узнали, что мы вернулись? – спросил ее Уэс. – И что мы остановились здесь?» Она не сказала, но Уэс и Скотт предположили, что кто-то из их непальского персонала сообщил, что они долго не возвращались с Клыка. И все же оставалось загадкой, как она узнала, где они сняли жилье. Мисс Хоули села на край одной из кроватей, открыла блокнот, водрузила очки на нос и стала расспрашивать о восхождении. Ей нужны были факты, правильное написание имен, названий, точные высоты и даты. В разделе «Несчастные случаи и достижения» она написала: «Краузе подвернул лодыжку при спуске с вершины 10 октября».