Она понятия не имеет.
Катерина проводит ладонью по худенькой руке девушки.
— О, дорогая. Наши энергии просто не совсем совпадают. Мой долг как твоего рассказчика — убедиться, что мы вдохновляем друг друга, понимаешь? У меня проблемы с получением от тебя этой связи.
Она переводит дыхание и ободряюще улыбается.
— У нас есть другие, более подходящие возможности для такой хорошенькой девушки, как ты.
Изо рта подростка вырывается крик, но Лысый зажимает ей губы рукой и тащит к выходу.
Катерина останавливает его у двери.
— Отправь ее к Мерфи для перераспределения и принеси мне другой ящик. Может быть, мальчика? Кто-то, у кого достаточно энергии, чтобы вытащить меня из этого ужасного кризиса и выполнить наши отставшие заказы.
Дверь закрывается, и в комнате становится тихо.
Мой пульс учащается, дыхание сбивается, когда она поворачивается к Софии. Это не те чувства, с которыми я привык иметь дело в реальном мире — неловкость, беспокойство, беспомощность. Я был сам по себе с восьми лет, когда моя мама исчезла, пока я воровал еду, а до этого мы жили вместе на улице. Я очень быстро все понял. Эмоции, хорошие и плохие, ни к чему тебя не приведут — если тебе повезет. Убьют, если нет. Не доверяй никому, кроме себя, не заботься ни о ком, кроме себя.
Просто.
Даже в этой комнате, с криками незнакомцев и ярким светом, постоянно бьющим мне в голову, другие в ящиках по соседству не так уж сильно отличаются от меня: самоучка заботиться о себе. Выживает.
Мы более взрослые, чем кто-либо из здешних "настоящих" взрослых.
Однако София не похожа на нас. Она слишком молода. Слишком невинна. Достаточно чиста, чтобы быть сформированной.
У меня сводит костяшки пальцев, когда Катерина подходит к клетке Софии. Она открывает ее, затем садится на корточки и наклоняет голову.
— Детка, сколько раз я должна тебе повторять?
Она тянется вперед, берет каждую подушку одну за другой и кладет их за решетку.
— Это полезно для тебя. Смерть — это прекрасная вещь, и ее нужно исполнить таким образом, чтобы отдать ей должное.
София сглатывает, но это единственный звук, который она издает.
— Ты поймешь, когда станешь старше, будешь работать за собственным столом.
Катерина поднимает указательный палец и игриво касается носа дочери, и от этого у меня сводит живот. Как будто она думает, что она мама года или что-то в этом роде.
Она встает и берет свою сумочку со стола, затем возвращается к Софии. Мои ноздри раздуваются, когда она вытаскивает наручники во второй раз на этой неделе, и маленькое тело Софии напрягается. Катерина, не теряя времени, наматывает эти штуковины на одну из перекладин, а затем на запястья дочери.
Мое рычание выходит тихим. Голова Катерины резко поворачивается ко мне.
— Что? — я тихо рычу со своего места на земле, мои глаза прикованы к ее. — Держать собственного ребенка в клетке для тебя недостаточно жестоко?
В глазах Катерины что-то вспыхивает — интерес? — и она поворачивается обратно к дочери. Она чмокает ее в щеку.
— Ты поблагодаришь меня за это позже, малышка, когда станешь самостоятельной.
Через секунду она отталкивается от земли, запирает клетку и направляется ко мне. Она останавливается в метре от меня и достает блокнот из переднего кармана своего черного платья, затем переводит взгляд с меня на блокнот, что-то записывая.
Я прищуриваю глаза. От мамы года до дипломированного психолога.
— Ты знаешь, это настоящий прорыв, — бормочет она.
Скрежет ручки по бумаге отдается в ушах.