— Это уже обсуждали на трибунале.
— Знаете или нет?
— Как бы да. Здесь кого судят, меня или его?
— Как вы относитесь к боевым морлокам?
— Что значит, как отношусь?
— Что вы к ним испытываете?
— А что вы испытываете к собакам? Хорошая собака заслуживает кости, плохая — палки, бешеная — пули. Я понимаю, что вы, имперцы, с ними носитесь, чтобы разрушить Вавилон. Вы уже его разрушили, Рива — это все, что осталось от Вавилона. Но нас вам не сломать. Даже если этот недоумок, — полковник кивнула в сторону Шнайдера, — проиграет вам войну, вам нас не сломать.
Мама проигнорировала этот поток сознания и перешла к следующему вопросу:
— Вам нравится мучить живых существ? Людей?
— Отвали, сука. Я не буду отвечать на этот вопрос.
— Других вопросов у защиты нет.
Госпожу полковника увели, и Бет почему-то стало легче дышать.
Потом допрашивали других офицеров базы Ануннаки, полковника Ольгерда и господина Ройе, прочих заложников… Это была длинная процедура, потому что заложников было много, и каждого спрашивали, не подвергался ли он избиениям, оскорблениям и пыткам, а то и еще чему, и многие говорили — нет, а многие считали себя оскорбленными, потому что морлоки смели отдавать им приказы и распоряжаться их жизнями.
Морлоку вообще не обязательно кого-то пытать или оскорблять, чтобы запугать до мокрого. Достаточно улыбнуться.
Веселого, конечно, мало, когда тебя окружают на станции, гонят в поезд, как скот, там держат под прицелами, а в двух шагах от тебя мигает индикатором «арахна», но это не то же самое, что быть запиханным в железную клетку и подвергаться избиению стрекалом.
Бет видела, что все больше симпатий склоняется в сторону повстанцев, но «все больше» никак не дотягивало даже до «значимого меньшинства». Дик, Рэй и еще две сотни морлоков были обречены.
— Суна Ричард, вы грозили взорвать поезд вместе с собой, всеми морлоками и пассажирами, если ваших требований не выполнят. Вы бы это сделали.
Дик поднял голову.
— Там были дети, — сказал он. — Мое имя Ричард Суна, а не Рихард Шнайдер.
— Отвечайте прямо на поставленный вопрос.
— Я бы никогда этого не сделал. Верить или нет, решайте сами…
— Вы находились в отчаянном положении.
— Я христианин. Все еще.
— Ваши единоверцы когда-то не имели ничего против массовой резни.
— Были христиане и похуже меня.
— А может, дело в том, что самоубийцы попадают в ад?
— Нет. Будь в том поезде только мы с вами двое, и я бы подорвал его без промедления.
— У обвинения больше нет вопросов.
…Наконец настал день голосования. Бет не знала, смотреть или не смотреть. У нее сводило живот и дрожали руки — как при месячных, как в день первой казни Дика. Но она все-таки закрылась в библиотеке и прилипла к терминалу.
Порядок был такой: первым свое слово говорил обвинитель, потом защитник, потом высказывались обвиняемые. Такой порядок установили, чтобы дать защитнику и обвиняемым все возможности склонить суд на свою сторону.