Потом Госпожа разъяснила, что в первый раз они допрашивали обвиняемых для себя, а во второй раз — для суда. Но почему в первый раз нельзя было созвать суд?
Его не часто вызывали поначалу. Тайсё иногда спрашивал, чему успел научить Гедеона Идущий, чему — Рэй. Иногда ответам Гедеона люди в зале смеялись. Не так, как смеялись шуткам Рэя, а так, как смеются над нелепостью. Он не обижался. Когда-то его приучили считать себя ниже любой обиды со стороны человека. Теперь он сам научился считать себя выше, и старая привычка тут помогала. Смейтесь, смейтесь. Я знаю, что там, в глубинах ваших душ, живет страх передо мной. Перед всеми нами.
Иногда его вызывала Госпожа, властная и красивая женщина. Примерно так по словам Идущего он представлял себе матерь Господа. Она говорила с Гедом как с человеком — но как будто слегка… раненым. Не так, как говорила с Рэем, скорее — как с Идущим.
Он внимательно слушал все остальное время. Идущий не очень много рассказывал о своей жизни и о том, как он оказался на Картаго. Значит, нужно было слушать. Важно, ценно, интересно. Идущего и Рэя послал Бог — значит, в жизни посланников было что-то, нужное и важное для Бога. Гедеон спрашивал себя — есть ли в нем это. Ответ пока был тайной.
Вереницей проходили люди и давали показания. Пилот Шастар, друг Рэя. Господин Августин, брат Госпожи. Человек из Детского Комбината, заведующий. Этолог оттуда же. Двое полицейских из Муравейника, старый и молодой. Толстая, как хаха-дзё, держательница обжорки в глайдер-порту — все эти люди были свидетелями жизни Идущего и Рэя. И свидетельства их были прекрасны. Гедеон надеялся сам принести такое же. И когда его подняли для допроса, он рассказал все — как Идущий явился в Лабиринт, как он без страха говорил с ними, хотя они готовы были его разорвать, как он дал Патрику свой Флорд, и Патрик попытался ударить его — но застыл на месте, как во флексиглас залитый, и о том, как обрел слух оглохший Ман. И о том самом главном чуде, которое произошло внутри самого Гедеона, когда мир вдруг начал становиться словно бы резче, как будто туман рассеивался, и у всего появлялись четкие очертания. Каждая вещь делалась больше, чем она была прежде. Он сам сделался больше, чем был прежде, и его… друзья, — он с удовольствием выговорил это слово вместо привычного «стая» — его друзья тоже…
Он запутался в словах и умолк, ожидая дальнейших вопросов. Какая-то женщина с «маской планетника» на смуглом лице, подняла кресло.
— Я вот чего не понимаю… — у нее был сильный акцент, «Я вотча непаэмау», Гедеон еле разбирал ее речь. — Он как-то договорился с этим, как его, Патриком, что этот его, как бы, не сможет ударить, это я понимаю… («Этта я паэмау…») А как он договорился с глухим? Или он его что, и правда вылечил? («Ильонывача, ипра’а вы’чил?»)
— На ваших мнемопатронах содержатся медицинские данные на дворцового ися по прозвищу Ман, — сказала Госпожа. — Он действительно после болезни страдал поражением слухового нерва.
— Так чайвоньуспили тада? (так что его не усыпили тогда?)
— Милосердие, как я понимаю, не чуждо и Рива, — Госпожа улыбнулась. — Или был нужен именно глухой медик, которого можно использовать при допросах.
— Это совершенно неважно, — медленно проговорил тайсё. — Вопрос о том, настоящие это чудеса или нет, не имеет отношения к тому, что Ричард Суна нарушал закон об этологической диверсии.
— Это чёйта вдруг неважнта? — «черноносая» приподнялась на ступени своего кресла. — Это вам тут в Пещерах ваших неважно, куда ни плюнь, в доктора, небось, попадешь. А у нас до любого врача самое малое три часа лету. Сдохнешь, пока дождешься. А если пацан лечить умеет, так что ж его, в расход?
— Вот дура-то, — буркнул кто-то двумя рядами выше.
— Сам дурак! — не осталась тетка в долгу. — А мне знать надо.
— Задайте вопрос непосредственно «чудотворцу», — тайсё показал рукой. — Кажется, его опять придется будить.
Капитан и в самом деле дремал. Арбитр толкнул его в плечо.
— Ты вроде лечить умеешь, — сказала присяжная. — Глухого вроде вылечил. У меня, эт, голова трещит, может, поможешь?
В зале опять засмеялись.
— Я не умею лечить, — негромко сказал Идущий. — Один раз вышло, что Бог по моей молитве исцелил человека. И все.
— Ну так эт, помолись, чтоб у меня голова прошла.
Капитан улыбнулся совсем не весело.
— Мне не трудно, — сказал он. — Но должен сказать, что я убийца, а к молитвам убийц Господь не очень прислушивается. Я бы на вашем месте таблетку принял.
— Ча, переборчивый такой у вас божок?
— Вроде того, — капитан с каким-то виноватым видом почесал голову.
— Так ты ча, помолишься-нет?
Капитан пожал плечами и кивнул. Среди присяжных продолжали смеяться. Прошла примерно минута.
— Ну как, ты все там? — спросила женщина.
— Угу.
— Чётта я нича не чуст’ю.
— А я ничего и не обещал.