Грузенбергу удалось спасти мельника Чеховского, обвиненного в сигнализации немцам, смягчить участь портного Гольцмана, приговоренного к смертной казни, доказать невиновность мариампольского еврея Гершоновича, присужденного к каторжным работам. Процесс Гершоновича был особенно серьезным и чреватым последствиями: военные власти обвинили Гершоновича в том, что он убедил мариампольских евреев доставлять немцам фураж и лошадей. Таким образом обвинение было косвенно направлено против всей еврейской общины Мариамполя. Грузенберг в течение целого года собирал материал по этому делу. В 1916 г. он добился от главного военного суда пересмотра дела, и Гершонович и вместе с ним вся еврейская община были оправданы. В этом снятии с целой общины позорного пятна — одна из величайших заслуг Грузенберга перед русским еврейством.
Но защита евреев была лишь одной из областей адвокатской деятельности Грузенберга. Всероссийскую славу снискал он себе выступлениями по политическим и общеуголовным делам. Он защищал Милюкова, Гессена, Набокова, как редакторов «Речи»; Пешехонова, Мякотина, Анненского и Короленко по делам «Русского Богатства». Довелось ему также защищать и Троцкого по делу С.-Петербургского Совета Рабочих Депутатов в 1906 г.[68]
В период «ликвидации революции» имело место множество политических процессов в судебных палатах с участием сословных представителей, в военных судах и в кассационных инстанциях. Каждый обвиняемый находил себе защитника в рядах адвокатуры, что вовсе не означало, что защитник разделял политические убеждения подсудимого или хотя бы сочувствовал им. Так, например, Н. П. Карабчевский, по своим убеждениям весьма умеренный либерал, защищал Сазонова, убийцу Плеве, из чего никак не следует, что Карабчевский сочувствовал террористическому акту Сазонова.
К политическим процессам привела Грузенберга также его вера в роль адвоката, как защитника личности от напора государства, а где же этот напор больше всего проявляется, как не в политических процессах.
«Адвокат может быть пешкой в общественной работе, которую он ведет вне суда. Но когда он вступает в защиту преследуемых государством, он делает свое дело, великое дело! И это дело не меркнет по сравнению ни с какой политической борьбой. Государственный строй меняется. Власть приходит и уходит. Партии слагаются и распадаются. Но незыблемыми остаются те принципы права и свободы, во имя которых адвокат встает на защиту личности», — сказал Грузенберг в одной застольной речи.
Редкий громкий уголовный процесс проходил без участия в нем Грузенберга, если не в первой, то в кассационной инстанции. Не было в России равного ему кассатора по уголовным делам. Тому служило его исключительное знание кассационной практики, прекрасный дар слова, а главное необыкновенная находчивость и быстрота умственной работы. Это был не холодно-рассудительный человек, оперирующий превосходным мозговым аппаратом; это была на редкость эмоциональная натура, всецело отдающаяся своему делу. «Драчун милостью Божьей», — назвал его П. А. Потехин.
Вот как Грузенберг, уже в изгнании, предается воспоминаниям о былых переживаниях во время защиты в военных судах:
Вспоминается Грузенбергу и охватывавший его душу восторг, когда ему удавалось отвести смертельный удар от своего подзащитного:
Перед больным, состарившимся Грузенбергом, вкусившим горький хлеб изгнания, но все еще печалующимся о судьбе своей «несчастной, бесконечно милой родины», встают знакомые образы, воспоминания о былых переживаниях. Один за другим проходят перед его умственным взором его подзащитные, «все эти беспокойные и бессонные хлопотуны за человеческое счастье. Хороши они были или плохи? Добрые или злые — как мне судить: ведь я всего себя роздал им по кускам».
Да, Грузенберг прожил свою жизнь не только для себя... Ведь он и сам был неустанным «хлопотуном за человеческое счастье».
Не могу закончить эти беглые наброски адвокатских образов, не подчеркнув одну общую черту, свойственную этим, по существу столь различным, людям: это — их любовь к России.
«Zwei Seelen wohnen, ach! in meiner Brust...»[69], мог сказать каждый из них словами Гёте. Преданные сыны еврейского народа, они вместе с тем горячо любили и свою родину — Россию, и верно служили ей. Антисемитизм, насаждаемый и поддерживаемый правительством, как мера борьбы против освободительного движения, не проникал в гущу русского народа и не мешал сближению евреев с либеральными и наиболее культурными слоями русского населения. Еврейская масса черты оседлости также прекрасно уживалась с христианским населением, пока не натравляли на нее подонков общества. И такие страшные события, как погромы или обвинения в ритуальном убийстве, разверзали пропасть между евреями и христианами. «Что в том, — сказал на процессе Бейлиса Грузенберг, — что я рос среди вас, учился в вашей школе, учился по вашим книгам, имел друзьями вас, христиан? Я жил вашими болями, вашей скорбью, вашими страданиями. А вот видите, ударил страшный час, раздались слова кровавого навета, и мы разъединены и стоим врагами друг против друга».
Но это были лишь отдельные мучительные минуты; обычно же принадлежность к еврейской национальности легко совмещалась с признанием себя русским гражданином. «Любя свой народ и ценя его превыше всего», писал Слиозберг, «я всегда любил Россию... Приобщение к русской культуре... вполне согласовалось с верностью еврейской национальной культуре». А Грузенберг с умилением вспоминал свои детские годы, когда зарождалась его любовь к России. «Первые слова, которые дошли до моего сознания, были русские. Песни, сказки, сверстники первых игр — все русские». А потом университетские годы: «Русские книги, русские друзья и приятели — весь этот чудный мир молодых мечтаний и бескорыстных увлечений завладел нами всецело, закружил — и поднял высоко над землей».
На вопрос же, за что эта любовь: «за еврейское бесправие, за унижения, за погромы?» Грузенберг отвечал:
Настоящая любовь беспричинна, а «чувство родины есть не признание и не симпатия, а стихийная эмоция, с которой спорить невозможно», по меткому определению Жаботинского.
Любовь к России была свойственна не только еврейской интеллигенции, но и огромному большинству всего русского еврейства. И я уверен, что евреи в Советском Союзе, несмотря на антисемитизм и новые гонения, также любят свою родину, как любили мы Россию при царском режиме и как продолжаем любить ее в изгнании.
Р. В. ВИШНИЦЕР. РУССКИЕ ЕВРЕИ В ЖИВОПИСИ И СКУЛЬПТУРЕ
I
Евреи, выдвинувшиеся в России в области искусств, ведут свое происхождение большей частью из Литвы и Белоруссии. Уроженцы Польши, где евреи начинают играть роль в искусстве, как, например, Александр Лессен (1814—1884) или Александр Сохачевский (1839—1923), тяготели к Польше и посвящали свои работы патриотическим польским темам. Симпатий к России у этих художников не было. Национально настроенное еврейское поколение, родившееся в Польше в 60-х годах, тяготело к Западу, и только за редкими исключениями искало доступа в Россию.
Первым евреем-художником, учившимся в Петербургской Академии Художеств, был уроженец Вильны Марк Матвеевич Антокольский (1842—1902). Он был принят в Академию благодаря покровительству жены виленского генерал-губернатора Назимова и мог проживать в Петербурге только благодаря этой протекции. Не имея общеобразовательного ценза, он был принят в Академию вольнослушателем, что не давало ему права жительства в столице. Подготовка Антокольского была первоначально ремесленная. Он работал у резчика по дереву в Вильне и, оставшись в провинции, вероятно украшал бы традиционной резьбой синагогальные кивоты. Ему было нелегко освободиться от детальной ремесленной трактовки сюжетов.
Академия вначале поощряла его, дала ему медаль за «Еврейского портного у окна» (1864) и стипендию за «Скупого в окне». Но когда обнаружилось, что он продолжает работать над рельефами и не проявляет желания взяться за более крупные замыслы и композицию цельных фигур, Академия потеряла интерес к нему. Обескураженный Антокольский уехал в 1868 году в Берлин. Возможно, что работы Шадова, Рауха и Менцеля дали толчок его творческому воображению. Вернувшись в Петербург, он стал задумывать образы Моисея, Самсона, Исайи, пророчицы Деборы, однако что-то тормозило его и мешало осуществить эти замыслы.
Антокольский объяснял свое творческое бессилие оторванностью от родной среды. «Чтобы воспроизводить евреев так, как я их знаю, необходимо жить среди них там, где эта жизнь кругом тебя клокочет и кипит, а делать это за глаза — то же самое, что художнику работать без натуры», писал он.
Неожиданный успех «Ивана Грозного» (1871) — Александр II лично посетил Антокольского в его мастерской и приобрел бронзовый отливок статуи для Эрмитажа, между тем как Академия игнорировала ее, — определил судьбу Антокольского. Особенно важны были для него одобрительные отзывы И. С. Тургенева и художественного критика В. В. Стасова.
Единодушие двора и интеллигенции в оценке «Ивана Грозного» объясняется поворотом во вкусах того времени. Классицизм эпохи Александра I отступал, под напором передвижников, перед бытовым реализмом. Образ царя, представленный слабым, уязвимым, страдающим, был приемлем для всех кругов. «Петр Великий» и «Ермак» не так ему удались и не имели такого успеха, но «Умирающий Сократ» (1877) и «Спиноза» (1881), выполненный по заказу барона Г. О. Гинцбурга, показали Антокольского во всем блеске развернувшегося таланта. Ясно, что агрессивные типы ему не давались. Технически Антокольский тоже совершил в этих двух работах крупный сдвиг в смысле более обобщенной трактовки и создания более крупных форм.
Вклад Антокольского в область русского ваяния несомненно был значительным. Стоит посмотреть на одну из видных работ И. С. Пименова, руководителя Антокольского по Академии, чтобы стало ясно, что именно Антокольский внес нового. В своем «Парис, играющий в бабки» (1836), последовавшим за «Юношей, играющим в городки» А. А. Иванова, Пименов дал довольно бледный вариант на тему дискометателя греческого скульптора Мирона. Однако, критика видела в этих первых, робких попытках изображения бытового русского мотива зарождение национальной скульптуры. Не отрицая заслуги Пименова, нельзя не отметить, что Антокольский пошел значительно дальше в смысле самостоятельности и психологической интерпретации характеров и ситуаций.
Конечно, Антокольского нельзя ставить в один ряд с бельгийцем Менье или с французом Роденом, владевшими умами того поколения. Но эти вожди нового направления в скульптуре работали в более интенсивной обстановке Запада, черпая вдохновение в гуще народной жизни, которая не была доступна Антокольскому, и он сознавал это.
Не надо, однако, думать, что русская обстановка не давала стимулов художнику. Антокольский испытал на себе бодрящее и чарующее влияние русской интеллигенции. В своей усадьбе Абрамцево под Москвой промышленник и меценат Савва Мамонтов устроил студию для художников. Антокольский был там желанным гостем. В приветливой атмосфере этого дома он встречался с Репиным, с которым его связывала тесная дружба с первых лет в Академии. Там бывали В. А. Серов, В. М. Васнецов, В. И. Суриков, К. А. Коровин, И. И. Левитан, М. В. Нестеров и многие другие художники. Сын Саввы Ивановича, В. С. Мамонтов, которому было всего семь лет, когда он в 1878-ом году видел Антокольского в Абрамцеве, описывает его в своих воспоминаниях: «небольшого роста, щупленький, болезненный на вид брюнет, он резко отличался своим наружным франтоватым видом и изысканными манерами от обычных гостей нашего дома». Мамонтов сохранил образец юмора Антокольского. Обращаясь к детям, он как-то задал им вопрос: «Милые детки, хотите быть умными?» — «Хотим, конечно хотим, Марк Матвеевич», — дружным хором отвечали мы. — «Так будьте».
Все это было очень мило и забавно, и все же нарочито изысканный костюм и манеры и что-то такое, отличавшее Антокольского от «обычных гостей» Мамонтовского дома, наводит на мысль, что Антокольский, по-видимому, не чувствовал себя в этом доме «своим». Он безусловно сознавал, что он не «дома», что он витает где-то меж двух культур, бессильный найти синтез, бессильный выявить и собственное культурное наследие, потому что, чтобы «воспроизводить евреев так, как я их знаю, необходимо жить среди них», твердил он. Но жить в черте оседлости было уже для него невозможно. В Петербурге же в 1880-х годах началась травля Антокольского в антисемитской печати, которая не могла допустить, чтобы еврей представлял Россию на международных выставках, получал отличия и прикрывался ореолом России для своего возвеличения.
Антокольский прожил последние годы в Париже, где вращался среди русских художников и был принят в кругу Тургенева. Его постоянно влекло в Россию, и мнение о нем в России было ему ценно. В 1893-м году он повез свою выставку в Петербург, и снова подвергся нападкам реакционной прессы. Умер он на водах в Гамбурге (Германия), но останки его были перевезены в Петербург, где его похоронили на еврейском Преображенском кладбище.
II
[68] По этому поводу А. Я. Столкинд рассказывает в своих воспоминаниях о Грузенберге любопытный инцидент: Грузенберг встретился опять с Троцким в 1917 г. на совещании в Александрийском театре, на котором Троцкий призывал немедленно прекратить войну. На вопрос Троцкого, понравилась ли ему его речь, Грузенберг ответил: «За годы вашего пребывания за границей... вы не утратили своей эрудиции, своего блестящего ораторского таланта. Но в качестве сенатора у меня для вас готов каторжный приговор». На что Троцкий возразил: «Вы хотите исправить ошибку, которую сделали, защищая меня». Грузенберг: «Очерки и речи», стр. 21.
[69] Две души, увы, живут в моей груди.