Идеологические кампании «позднего сталинизма» и советская историческая наука (середина 1940-х – 1953 г.): читать начало книги онлайн

Советское общество было насквозь символичным, а социальное пространство — мифологизированным. По мнению некоторых специалистов, как кажется, несколько преувеличенному, «в Советском Союзе не было несимволической действительности»[184]. И еще: «Набор мифов создает вокруг советского человека магическое кольцо, закрывающее все выходы во внешний мир»[185]. Огромная и открыто декларируемая роль идеологии в советском обществе предопределила высокую степень символизации и мифологизации частной и общественной сферы. Явная и скрытая символика окружала советского человека вне зависимости от его места в социальной иерархии, образования, профессиональной подготовки и реальных политических взглядов. Не были исключением и историки. Скептик по натуре и всегда критически мыслящий антиковед С. Я. Лурье давал уничижительную характеристику советской реальности: «Характерной особенностью советского строя является его своеобразная, не повторяющаяся нигде в истории, двуплановость: граждане Союза не только ведут тяжелую и безрадостную жизнь, но еще и обязаны в течение всей своей жизни непрерывно выступать актерами на веселом праздничном представлении о земном рае, не совместимом с будничной действительностью»[186].

Историк В. П. Смирнов подчеркивал: «…Создавался мифологический образ страны и мира, в котором мы жили, а известно, что “мифологическое сознание” обладает большой устойчивостью. Подобно религиозному сознанию, оно способно не замечать или не воспринимать факты, не соответствующие мифу»[187].

Исходя из вышесказанного, естественным является рассмотрение того семиотического пространства, в котором находилась историческая наука. Особенно плодотворен анализ семиосферы в контексте изучения влияния идеологических процессов, проходивших в 1940-1950-е гг. в СССР, на историографию. Очевидно, что данный ракурс исследования позволит полнее представить специфику советской исторической науки и атмосферу работы профессиональных историков. Не будет преувеличением сказать, что все историки оказались в центре символической системы. Предварительно надо отметить, что существовал своеобразный порог восприятия советских символов со стороны представителей разных поколений и, так сказать, субкультур советских историков. Очевидно, что ученые с дореволюционным прошлым более критически глядели на действительность и ее символическое воплощение, в то время как молодые историки-марксисты были гораздо восприимчивее к советской идеологии, отраженной в символике.

Семиотический анализ постепенно занимает свою нишу в отечественных исторических исследованиях[188]. К сожалению, специальной работы, посвященной выявлению символического контекста развития исторической науки, до сих пор нет, хотя в многочисленных работах присутствуют отдельные наблюдения. Несмотря на стремление тарту-московской школы семиотики предложить историкам развернутую программу по исследованию прошлого на основе анализа семиотических систем, возникающих в процессе коммуникации[189], в таком виде эти идеи оказались практически не востребованы. В то же время, надо заметить, что историки предложили иные пути, напоминающие семиотический подход. В особенности популярна проблема коммуникативных практик в различных проявлениях[190].

Едва ли не первой попыткой анализа советской общественно-политической системы как набора символов и мифологем стала книга М. Я. Геллера «Машина и винтики» (М., 1994). В наиболее развернутом виде тема советской семиосферы и ее влияния на историческую науку на данный момент раскрыта в коллективной монографии омских историков «Трансформация образа советской исторической науки в первое послевоенное десятилетие: вторая половина 1940-х — середина 1950-х гг.», вышедшей под редакцией В. П. Корзун в 2011 г. В центре внимания авторов образ науки и его трансформация в указанный период. В значительной степени образ — это тоже семиотическая модель. В своей исследовательской практике авторы монографии постоянно выходят на общекультурные особенности советского общества, но концентрация на образе науки не позволяет им обратиться к подлинно общекультурному контексту. Не претендует на полноценное освещение проблемы и автор данной работы. Но все же обозначить ряд важных положений, позволяющих полнее понять особенности советской исторической науки в первое послевоенное десятилетие, просто необходимо.

Главным конструктором советской семиосферы был, конечно же, сам Сталин. Сразу после смерти вождя историк С. С. Дмитриев записал в своем дневнике: «Великая, гигантская эпоха это тридцатилетие: она всем наполнена, и больше всего Сталиным»[191]. Именно высказывания вождя и его тексты оказывались теми кирпичами, на которых строилась историческая политика в СССР. Органы пропаганды, образования и науки (последние также зачастую превращались в пропаганду) иногда творчески переосмысливали идеи вождя, но сути не меняли. Культура сталинского времени, по наблюдениям специалистов, хотя и приветствовала иногда инициативу, была принципиально монологична. Об этом свидетельствует и довольно анекдотичный случай с началом дискуссии по языкознанию 1950 г. По воспоминаниям секретаря газеты «Правда» Л. Ф. Ильичева, Сталин вызвал его для того, чтобы ознакомить с работой молодого «талантливого человека с периферии», которого он назвал «просто гением». Когда Ильичев увидел статью, то в конце была поставлена фамилия талантливого провинциала: И. Сталин. Это была знаменитая статья по вопросам языкознания[192]. Нескромность и своеобразный юмор вождя можно оставить за скобками. Здесь важнее другое: шутка символически указывает на то, что Сталин повсюду. Он везде: и в центре и на периферии, он и вождь и «молодой талантливый автор».

Особую роль играли «сталинские указания». На деле они часто звучали туманно, но всегда были «исчерпывающими»[193]. «Без знания этих указаний не может обойтись ни один историк, какой бы эпохой и какими бы конкретными вопросами он ни занимался»[194]. Имея мифические «исчерпывающие» указания, историки, тем не менее, совершали ошибки. Объяснялось это только тем, что они их либо не поняли, либо сознательно проигнорировали. Последнее уже квалифицировалось как саботаж и вредительство.

«Сталинские указания» сродни приказам гениального полководца, ведущего свои войска от победы к победе: «Сталинские указания, касавшиеся как общеметодологических проблем, так и отдельных конкретных вопросов истории, стали основой решительного перелома на фронте исторической науки»[195].

Значительный интерес представляет и язык Сталина, воплощенный в том числе и в главных для историков директивных текстах и выступлениях. В семиотике принято выделять естественный и искусственный языки. Искусственный язык разрабатывается учеными специально для того, что сформировать универсальные непротиворечивые термины, понятия и категории, исключающие или минимизирующие двоякое толкование. Сталин всегда предпочитал естественный язык, подразумевающий различные интерпретации и восприятия. Этим частично можно объяснить и особую любовь диктатора к истории, где терминология значительно проще и неопределеннее по сравнению даже с другими гуманитарными дисциплинами. Помимо того, что самого Сталина можно обвинить в недостаточной образованности, популизме, эта любовь объясняется и тем, что в естественном языке проще подстраивать смыслы под собственный дискурс, трансформировать их, в нужный момент показывая, что имелось в виду совсем не то, что усвоили слушатели или читатели. Такая позиция позволяла играть роль единственного интерпретатора.

Определяя свой статус в советской символической иерархии, Сталин позиционировал себя как «Ленин сегодня». Другой вариант: «Сталин — ученик Ленина». Таким образом, если следовать за терминологией семиотики, Сталин — это цитата Ленина. Не будем вдаваться в рассуждения о том, насколько это верно. В данном случае это не важно. Необходимо подчеркнуть другое. Помимо культа отца-основателя, являющегося обязательной чертой для любого общества и государства, это отражает бинарность советской символики[196]. Маркс-Энгельс, рабочий-колхозница, Чапаев-Фурманов, Ленин-Сталин, революция — контрреволюция, красные — белые и т. д. Данный код прослеживается в исторической мифологии. Например, «Кутузов — ученик Суворова» — схема, которая была реализована как в популярных, пропагандистских сочинениях о русской военной славе, так и в серьезных научных монографиях.

В первое десятилетие существования советской власти к прошлому демонстрировалось пренебрежение. Пафос строительства нового общества и разрушения наследия предыдущего не способствовал обращению к истории. В 30-е гг. значение образов прошлого в идеологии заметно возросло. Связать это можно не только с поворотом к построению «социализма в отдельно взятой стране» и культивации «советского патриотизма», но и с растущим противостоянием, в том числе и символическим, с Германией. В Третьем Рейхе история играла структурообразующее значение. Исторические образы являлись фундаментом довольно иррациональной идеологии. Как следствие, внешнеполитическая доктрина нацизма делала особый акцент на мифологизированное прошлое. Советская сторона должна была дать адекватный ответ, в том числе и мифо-исторический. Отсюда сборник статей «Против фашистской фальсификации истории» (1939), фильм режиссера С. М. Эйзенштейна «Александр Невский» (1938). Так историки и история оказались на передовой идеологического фронта.

Метафора фронта, войны являлась фундаментальной в советской мифологии. Пропаганда конструировала милитаризированный дискурс, внедряя в общество менталитет «осажденной крепости», мобилизационную психологию. Даже за урожай приходилось биться. Историческая наука — не исключение. Регулярное напоминание о том, что история — важный участок идеологического фронта, — обыденность для советских историков. Особенно это стало популярным во время и после Великой Отечественной войны, когда военная терминология тотально заполнила социальное пространство. Отсюда и популярная метафора — «прорыв исторического фронта». Любое обнаруженное идеологическое упущение в работе историков оценивалось именно так. Фронт могли прорвать внешние враги (буржуазные историки), но куда чаще его прорывали враги внутренние, то есть даже находясь внутри страны, историк был на линии фронта. Это наблюдение позволяет утверждать, что в пространственном континууме советского мифа фронт был повсюду, он не имел четких границ. Немаловажно и другое: «прорыв фронта» мог произойти не только, да и не столько из-за действий врага, сколько из-за бездействия или оплошности самих «солдат» невидимого фронта. Любое послабление — это предательство. Метафора фронта как нельзя лучше поддерживала атмосферу напряжения и мобилизации, насаждавшуюся в обществе. Ведь мало где человек находится в таком же напряжении и так же мобилизован, как на фронте.

Фронт — это еще и демаркационная линия между своим миром и миром врага. Мифология фронта была важным элементом изоляционистской политики. Как известно, за линию фронта перебираются только перебежчики или разведчики. Отсюда стандартизированные отчеты советских историков о посещении международных конгрессов, больше похожие на рапорты о проведенных диверсиях и операциях.

Элементом милитаризированной психологии является и культивировавшаяся «воинственность» советской интеллигенции. В частности, к историкам постоянно обращали призывы не забывать о партийности и воинственности, объединенных в корявом словосочетании «партийная воинственность». Причем, особая воинственность требовалась всегда, но особенно здесь и сейчас. С точки зрения идеологии, советский историк не мог расслабиться ни на минуту. Война закончилась, но дальше еще сложнее — в мирное время враг не так очевиден, нельзя терять партийную бдительность! Наглядно это видно на примере кампаний по борьбе с «буржуазным объективизмом».

Военизированная атмосфера предполагала наличие героев. Героика — отличительная черта молодого советского государства. Эпоха «Великого перелома» требовала образцы для подражания. Первоначально такими образцами, сообразно советской социально-политической идеологии, были рабочие, которых презентовали как титанов, словно сделанных из стали. Характерными героями первых десятилетий советской власти были «герои физического, а не интеллектуального типа»[197]. Наиболее ярко этот образ отразился в соцреализме: на страницах литературных произведений и экране[198]. Советские герои — это люди действия. Отсюда такая любовь советской пропаганды к Ивану Грозному, Петру I, простоватому, но энергичному Суворову, революционерам и т. д., ведь все они — люди действия. И совершенное неприятие мятущегося интеллигента. В данном символическом контексте работники интеллектуального труда оказывались на периферии советской картины мира. Но ситуация поменялась в годы войны, когда научная продукция сыграла одну из решающих ролей в разгроме врага. Советское руководство наглядно убедилось, что будущее за крупными научными державами. В послевоенное время статус ученого резко возрастает, приобретая героические черты. Чудаковатые люди науки приобретают почет не меньший, чем строгие военные[199].

Все же в советской мифологии ученые так и не смогли занять ведущей роли, неизменно оказываясь вторичными по отношению к союзу рабочих и крестьян. Любопытная деталь, имеющая с нашей точки зрения и важное символическое значение. Мимоходом брошенная на Первом всесоюзном съезде колхозников-ударников 19 февраля 1933 г. фраза о том, что «революция рабов ликвидировала рабовладельцев и отменила рабовладельческую форму эксплуатации трудящихся», привела к тому, что специалисты по античности сосредоточили главные усилия на поиске и обосновании революции рабов как главного фактора падения Римской империи[200]. Обычно важные научные идеи высказываются не перед делегатами съезда колхозников. Но здесь была важна именно символика: колхозник, человек труда, своим классовым инстинктом понимает все ничуть не хуже, а даже лучше, чем представитель интеллигентской прослойки.

Но герои не могут существовать сами по себе. Это в буржуазном мире все пронизано индивидуализмом и нарциссизмом. Интеллектуальный герой Страны Советов — это слуга народа. Он такой же участник пятилеток, как и рядовой колхозник или рабочий. В торжественных статьях, посвященных, скажем, Сталинской премии, мы находим настойчивые напоминания о том, что ученый — это слуга народа. Его ценность определяется тем, что он может дать простому народу. В статье А. М. Панкратовой комбинируется метафора фронта и службы народу: «Достижения советских историков на фронте исторической науки, однако, нельзя еще признать достаточными, чтобы удовлетворить громадные потребности советского народа, идейные запросы которого непрерывно растут»[201].

Но связка «ученый — народ», как и все в СССР, должна реализовываться не напрямую, а через посредничество партии. Лозунг «Народ и партия — едины!» — хорошее обоснование такого порядка вещей. Таким образом, идеологема «ученый — слуга народа» в реальности превращается в «ученый — слуга партии».

Любая империя невозможна без образа врага. Соглашаясь с тем, что СССР нельзя считать классической империей, подчеркнем, что из-за своего стремления быть лидером всего «прогрессивного» человечества, Советский Союз просто вынужден был конструировать символическую реальность вполне имперскую хотя бы по глобальному масштабу и амбициям. Здесь вновь важную роль отводили историкам, которые должны были обнаружить врагов в прошлом и показать их обреченность в исторической перспективе.

«Враги», как известно, могли быть и внешними, и внутренними. Риторика и символика борьбы с внутренними врагами прочно утвердилась и в исторической науке. Этот ярлык щедро навешивался. Враг постоянно мобилизован, он «не дремлет», поэтому советские историки, вслед за остальными гражданами, должны были проявлять бдительность. Один из лейтмотивов непрекращающейся кампании за критику и самокритику — это притупление бдительности. Врагом мог оказаться любой, даже близкий коллега. Например, в исторической науке таким внутренним врагом оказалась «школа Покровского» и буржуазные националисты. Борьба с ними сопровождалась вполне шпионской терминологией. Миф о враге оказывался основополагающим в картине мира: «…Когда партия перешла в решительное наступление против последнего капиталистического класса — кулачества, борьба на историческом фронте обострилась. Между буржуазными историками Западной Европы и враждебными марксизму историками, работавшими в СССР, установился единый антимарксистский фронт. Усилилась вредительская идеологическая работа буржуазных националистов. Так, например, на Украине протаскивались “теории”, пущенные в ход австрийским шпионом Яворским и группкой украинских нацдемов.»[202].

В классовой картине мира враги — это обязательно обреченные силы реакции, мешающие прогрессу, воплощенному в новом советском обществе. Это уходящие с исторической сцены классы: «Политический смысл этой борьбы на историческом фронте заключался в том, что умирающие эксплуататорские классы попытались закрепиться на основных идеологических позициях, в особенности на фронте исторической науки»[203].

Для распространения символов важны каналы их передачи. Здесь советская действительность предлагала широкий спектр. Это и вербальные и визуальные источники, опубликованные и неопубликованные стенограммы речей, официальные периодические издания идеологической направленности (журнал «Большевик», газеты «Правда», «Культура и жизнь» и т. д.), информация на партсобраниях и т. д. Особую роль проводников идеологической «моды» в послевоенное время сыграли газеты «Культура и жизнь» (злые языки окрестили ее «Культура или жизнь» и «Александровским централом» (по фамилии главы отдела пропаганды и агитации)) и «Литературная газета». Причем в направлении критики этим изданиям давалась некоторая самостоятельность. Важным каналом стали неофициальные речи Сталина и членов его окружения, различные тосты[204]. Играли они роль и в исторической науке, где каналами являлись не только официальные издания, но и собственная профессиональная периодика и книги.

В этом плане любопытна эволюция названия главного исторического журнала страны «Вопросы истории». В 20-е гг. выходили издания, из которых собственно и выросли «Вопросы истории». Имеются в виду «Историк-марксист» (с 1926 г.) и «Борьба классов» (с 1931 г.)[205]. Оба названия семантически отражали бескомпромиссность борьбы с чуждой историографией. Название «Историк-марксист» словно указывало, что только историки-приверженцы правильной марксистской методологии могли публиковать здесь свои труды. После разгрома «школы Покровского», с появлением новой конституции, провозглашавшей общенародное государство, и возрастанием в самой исторической науке роли историков «старой школы» название смягчили. От былой воинственности не осталось и следа: с 1937 г. журналы слили, а новому изданию дали вполне нейтральное название «Исторический журнал». Наконец, после войны он стал известен как «Вопросы истории». Новое имя отражало некоторые послабления первых послевоенных лет. Выяснилось, что в истории есть какие-то вопросы, а это уже предполагало полемику, дискуссионность, непредрешенность самой истории как научного знания. Впрочем, если у кого и существовали иллюзии на этот счет, то вскоре они развеялись. Тем не менее, любопытно и то, что именно на послевоенное время падает самое большое количество дискуссий со времен относительно либеральных 20-х гг.

В любой семиотической системе ключевое положение занимает пространственный континуум. В уже упомянутой книге «Трансформация образа советской исторической науки…» выделен специальный параграф, посвященный социокультурному ландшафту[206]. В нем описываются институционально-структурные изменения (появление новых научных институтов, исторических кафедр, музеев и т. д.) в пространственном измерении Советского Союза. Здесь хотелось бы обратить внимание на другое. В коммуникативном процессе между столичной и провинциальной исторической наукой Москва играла определяющую роль как транслятор символов, идеологем и мифов. Не была исключением и историческая наука. Наглядно это видно на примере идеологических кампаний, когда кампании на местах — это символическое, хотя и искаженное, повторение столичных мероприятий. В производстве символов столица всегда занимает доминирующее положение по отношению к другим частям страны. Другое дело, что местная специфика иногда оказывалась настолько сильной, что задавала неожиданные повороты и векторы. В роли провинции выступает даже Ленинград. Так, на проработочное собрание в Ленинградском отделении института истории приезжает москвич В. И. Шунков, который задает направление всему процессу (см. ниже).

Но связь между Москвой и провинцией не так проста, как может показаться вначале. Огромную роль в идеологических кампаниях сыграют провинциальные «маленькие люди» (еще один семиотический феномен сталинской эпохи). Они нередко задавали тон и как бы сглаживали различие двух миров, нивелировали статус столичных авторитетов. Их биографии были примером тому, что даже заштатный провинциальный преподаватель или ученый может покорить Москву, если, конечно, правильно поймет направление идеологических перемен. В этом проявилась еще одна особенность советского мифологического пространства: Москва — центр, из которого все исходит и куда все устремляется. Символически он везде. Отнюдь не случайны основополагающие метафоры советской культуры: «Страна моя — Москва моя», «Москва знала все» и др.[207] В контексте всего сказанного лучше понимается помпезность празднования 800-летия Москвы в 1947 г. и конструирование москвоцентристской концепции формирования русского централизованного государства.

В символической реальности немалое значение играет и человеческое тело. Разные эпохи и культуры создают разные идеальные образы тела, его символику и роль в социальной коммуникации. Борьба духа и тела — важный элемент христианской культуры. Выбирая из них, «советская цивилизация явно отдавал предпочтение телу»[208]. Социалистический реализм был наполнен сильными, мускулистыми телами рабочих, колхозников, военных, спортсменов, крепких детей и т. д. В здоровом теле — здоровый дух, причем пролетарский. В этом смысле утонченный, интеллигентный идеал начала XX в. явно не вписывался в новую, советскую вселенную.

Но как же это отразилось на исторической науке? Проиллюстрируем это на примере академика А. М. Панкратовой. Убежденный солдат партии, она вступила в нее еще в юности. Несмотря на принципиальность, сочетавшуюся с чуткостью к людям, она, как говорится, «колебалась вместе с партией». Несмотря на довольно скромные научные достижения, в 1939 г. она становится членом-корреспондентом АН СССР, в 1953 г. — академиком, и даже членом ЦК КПСС. Конечно же, сыграла роль и партийность, и тема ее исследований (рабочий класс), и школьные учебники и многое другое. Но сыграл и внешний вид. На фотографиях перед нами коренастая фигура и простое лицо рабочей или колхозницы, но никак не работника интеллектуального труда. Она прекрасно вписывалась в семиокод советского общества. Ее не стыдно было выпустить на трибуну съезда как раз в промежутке между партийными бонзами и простой дояркой.

Идейность выражалась во внешнем виде, который также являлся индикатором эволюции идеологии и основополагающего мифа. Например, одна из самых неоднозначных фигур советской медиевистики Н. А. Сидорова, серый кардинал и активный участник идеологических кампаний послевоенного времени (хотя ее роль оценивается и по-разному), выглядела следующим образом: «…Ни дать ни взять комиссар времен гражданской войны, аскетичная в одежде и прическе, словно боявшаяся показаться красивой, она сохраняла облик женщины двадцатых годов, считала все удобства жизни, а может быть, и ее радости, признаком мещанства»[209]. Она резко контрастировала с импозантной профессурой, предпочитавшей стиль близкий к классическому дореволюционному. В данном случае идейность и некоторая романтическая преданность советским идеалам выражалось даже во внешнем виде Н. А. Сидоровой.

Итак, историческая наука являлась частью советского семиотического пространства. Она подпитывалась им и одновременно конструировала его. Для историка это означало одно: необходимо хорошо ориентироваться в символической повседневности, иначе можно оказаться в маргинальном положении. Символическое пространство Страны Советов формировало мышление человека, советизировало его. Поэтому реализация символических кодов в научных текстах — наглядный пример встраивания историка в советскую реальность и ее добровольное (или не вполне) присвоение.

4. Среда студентов-историков в 1930-1940-е гг

[184] Почепцов Г. Г. Семиотика. М., 2002. С. 40.

[185] Геллер М. Я. Машина и винтики. История формирования советского человека // http://krotov.info/history/11/geller/geU_24.htm (дата обращения — 17.07.2013)

[186] Лурье Я. С., Полак Л. С. Судьба историка в контексте истории (С. Я. Лурье: жизнь и творчество) // Вопросы истории естествознания и техники. 1994. № 2. С. 14.

[187] Смирнов В. П. От Сталина до Ельцина: автопортрет на фоне эпохи. М., 2011. С. 184.

[188] Поршнева О. С. Междисциплинарные методы в историко-антропологических исследованиях: учебное пособие. Екатеринбург, 2009. С. 65–67; Мазур Л. Н. Методы исторического исследования. Екатеринбург, 2011. С. 184–190.

[189] Развернутое обоснование такого подхода см.: Успенский Б. А. История и семиотика // Успенский Б. А. Этюды о русской истории. СПб., 2002. С. 9–76.

[190] Например: Медушевская О. М. Теория и методология когнитивной истории. М., 2008; Корзун В. П. Образы исторической науки на рубеже XIX–XX вв. Екатеринбург; Омск, 2000.

[191] Из дневников Сергея Сергеевича Дмитриева // Отечественная история. 1999. № 5. С. 144.

[192] Илизаров Б. С. Почетный академик Сталин и академик Марр. М., 2012. С. 253–254.

[193] Панкратова А. М. Советская историческая наука за 25 лет // Двадцать пять лет исторической науки в СССР. М.; Л., 1942. С. 14–15.

[194] Там же. С. 15.

[195] Там же. С. 16.

[196] Почепцов Г. Г. Указ. соч. С. 324.

[197] Почепцов Г. Г. Указ соч. С. 291.

[198] Куляпин А. И., Скубач О. А. Мифология советской повседневности в литературе и культуре сталинской эпохи. М., 2013. С. 71–95.

[199] Подробнее: Мамонтова М. А. Как «русский ученый» вытеснил «русского полководца»: изменение тематики исторических исследований в первое послевоенное десятилетие // Трансформация образа советской исторической науки в первое послевоенное десятилетие: вторая половина 1940-х — середина 1950-х гг. / Под ред. В. П. Корзун. М., 2011. С. 306–322.

[200] Сталин И. В. Речь на первом всесоюзном съезде колхозников-ударников 19 февраля 1933 г. // Сталин И. Вопросы ленинизма. 11-е изд. М., 1952. С. 447.

[201] Панкратова А. М. Указ. соч. С. 21–22.

[202] Там же. С. 12.

[203] Там же. С. 13.

[204] Бугай Н. Ф., Невежин В. А.Тост Сталина 24 мая 1945 г. «За русский народ»: этнополитический контекст // Южный Урал в годы Великой Отечественной войны. Национальная и этноконфессиональная политика: материалы межрегиональной научно-практической конференции, посвященной 65-летию Победы в великой Отечественной войне. Оренбург, 2010. С. 13–41; Невежин В. А. Застолья Иосифа Сталина. Книга первая. Большие кремлёвские приёмы 1930-х — 1940-х гг. М., 2011; и др.

[205] Алексеева Г. Д. Историческая периодика // ОИИН. Т. IV. М., 1966. С. 264–265.

[206] Рыженко В. Г.: 1) Историк в меняющемся мире: территория поиска — провинция (1918 — начало 1930-х гг.) // Мир историка. XX век. Омск, 2002. С. 139–178; 2) Изменение социокультурного ландшафта развития советской исторической науки в первое послевоенное десятилетие // Трансформация образа советской исторической науки в первое послевоенное десятилетие. С. 89–111.

[207] См.: Почепцов Г. Г. Указ соч. С. 215; Куляпин А. И., Скубач О. А. Указ. соч. С. 15–28.

[208] Почепцов Г. Г. Указ соч. С. 211.

[209] Гутнова Е. В. Пережитое. М., 2001. С. 328.