Идеологические кампании «позднего сталинизма» и советская историческая наука (середина 1940-х – 1953 г.): читать начало книги онлайн

По сути антропологический характер имеет концепция известного специалиста по истории Французской революции А. В. Гордона. Для осмысления феномена советской исторической науки он оперирует термином «культура партийности». «Культура партийности», в понимании автора, это специфический элемент советской историографии, основанный на возведенных в религиозную догму требований, пришедших из партийных кругов. «Совокупность квазирелигиозных черт советской историографии обобщается в книге в концепте “культура партийности”. Речь идет о глубоко ритуализованном мышлении, о наличии свода предписаний, о хождении специального языка для посвященных. Во главу угла любой работы полагались в качестве высшей научной инстанции цитаты из классиков, в любой библиографии их фамилии, наряду с партийными документами, ритуально следовали в нарушении алфавита впереди списка и даже выше источников. Ритуализовались и толкования цитат: не все из них и не всякому дано было использовать, важнейшие подлежали официальному апробированию»[63]. Все это воплощалось в «каноне», своде непреложных истин (теории отражения, формации, классовой борьбы и т. д.), освященном авторитетом классиков марксизма-ленинизма и рьяно охраняемом идеологами. При этом А. В. Гордон признает известную автономность многих областей исторического знания, указывает, что на конкретно-описательном уровне влияние канона было слабым. Страдали, по мнению автора, теоретические исследования[64]. Несмотря на указанные черты, исследователь все же признает советскую историографию наукой, имеющей все компоненты научного знания[65].

Стоит задаться вопросом, насколько предложенный концепт позволяет адекватно анализировать советскую историографию? Думается, что он имеет право на существование. Ритуализованность, специфические каноны — явления, присущие любому научному знанию, в большей или меньшей степени. В советской исторической науке это проявилось особенно отчетливо, а многие ее характерные черты проникли в науку именно из партийной среды. В то же время надо помнить и другое. Конечно же, роль советских историков состояла отнюдь не в представлении альтернативного марксистскому подходу взгляда на русскую историю, а в обосновании и конкретизации тех нечетко озвученных классиками марксизма-ленинизма и официальными идеологами концепций, которые должны были стать отправной точкой в научном исследовании. Но именно здесь и возникала «лазейка» для, в известной степени, самостоятельной интерпретации проблем, поскольку цитаты классиков марксизма-ленинизма и официозные директивы звучали туманно, были фрагментарны и зачастую оторваны от конкретно-исторического материала.

Несомненной находкой А. В. Гордона является рассмотрение советской исторической науки как части партийной культуры своего времени. Данный подход открывает новые возможности в исследовании феномена науки сталинской эпохи.

Не все позитивно оценили эти концептуальные поиски. По мнению С. Б. Криха, родовым пороком концепции «партийности» А. В. Гордона является объяснение специфики советской исторической науки через «автохарактеристику», то есть терминологию, которую навязывала советская эпоха. С его точки зрения, необходимо «попробовать смоделировать некую системную характеристику, которая была бы уже целиком порождением современного понимания труда историка, а потому оказалась бы в состоянии претендовать на статус более или менее адекватного инструмента познания нашего прошлого»[66]. Оставим за скобками очевидный факт, что такой подход приведет к модернизации и презентизму, и подчеркнем, что зачастую естественный язык гораздо лучше отражает исторические реалии, чем очередной терминологический конструкт. С. Б. Крих рискует оказаться в роли советского ученого, пытающегося втиснуть многообразный мир социальных отношений, скажем, античности или средневековья, в жесткую классовую структуру. Материал, конечно, посопротивляется, но настойчивость исследователя сделает свое дело.

Еще один подход к изучению советской исторической науки был предложен А. Л. Юргановым. Для осмысления феномена сталинизма в исторической науке автор вводит понятие «жизненный мир» историков, подчеркивая, что адекватно объяснить эпоху можно только поняв смысловой контекст жизни ее вольных и невольных творцов. К сожалению, Юрганов не склонен подробно останавливаться на этом методологическом нововведении, указывая только, что заимствовал его у Ю. Хабермаса и Э. Гуссерля[67]. Основное внимание в монографии, насыщенной новыми источниками, уделяется поиску в 1930-1940-е гг. советскими историками концептуального консенсуса по проблеме формирования русского национального государства. Автор справедливо подчеркивает: «Трудно согласиться с теми исследователями, которые предлагают рассматривать явление сталинизма так, как будто во всех областях и сферах жизни сталинизм был одинаков»[68]. При этом Юрганов подмечает, что современные историографы нацелены на изучение лишь тех историков, в судьбах которых «прослеживается сопротивление диктатуре»[69]. «Но сталинизм в исторической науке — это не только давление сверху, но и постепенное, добровольное — со стороны большинства историков — включение в свой жизненный мир цитат из трудов Сталина»[70]. В этих условиях Сталин представляется автором книги как своеобразный «модератор» (термин Юрганова) идеологической системы, в которой абсолютной истиной обладает только он сам, а остальные пытаются приблизиться к ней.

В своей книге Юрганов подробно остановился на ряде сюжетов, касающихся исторической науки 1930-х — 1940-х гг. В центре его внимания оказались процессы идеологической трансформации и перестройки исторического фронта в 30-е гг. Особенно подробно он коснулся совещания историков в ЦК ВКП (б) в 1944 г.

Из послевоенного времени детальному разбору подверглась дискуссия о формировании русского национального государства.

История археологии, в том числе и последнего сталинского десятилетия, представлена в монографии известного историка А. А. Формозова[71]. В ней через судьбы археологов автор стремится показать колоссальный урон, который нанесло науке вмешательство идеологии. Сложность процесса функционирования археологии и этнологии в условиях позднего сталинизма раскрыта в прекрасной статье С. С. Алымова. По его мнению, «наука, будучи частью идеологии (в широком смысле), развивалась не столько в сугубой зависимости от нее, сколько параллельно, в связке с ней, впитывая также различные черты культуры своего времени»[72]. Влиянию послевоенной эпохи на изучение истории античности посвятили отдельные разделы своих монографий Э. Д. Фролов[73] и С. Б. Крих[74]. Судьбы славяноведения подробно рассмотрены в работах М. Ю. Досталь[75].

Большой интерес представляет статья А. В. Свешникова, освещающая процесс влияния идеологии на советскую медиевистику в 1930-1940-е гг. В ней показан механизм мобилизации знания о средневековье в политических целях, вовлечение корпорации медиевистов в идеологическую систему. По наблюдению автора, именно в послевоенное время происходит «советизация» отечественной медиевистики: «…После войны медиевистика в СССР из былой части интернационального научного предприятия становится дисциплиной советской уже отнюдь не только номинально — она стала органической частью системы советской науки, мало отличаясь в этом плане от других отраслей гуманитарного знания»[76]. В содержательном плане кампании трактуются автором следующим образом: «Следует заметить, что космополитизм был лишь внешней, случайной, по сути, формой, в которую воплотилась ищущая выхода “жажда борьбы” разных поколений и группировок. Поиски врага шли еще до начала развязывания этой кампании»[77].

В осмыслении судеб историков-медиевистов крайне важна работа В. Рыжковского, подчеркивающего роль внутрикорпоративных конфликтов в условиях идеологического прессинга[78]. Рассматривая сущность идеологических кампаний в исторической науке, он пишет: «С точки зрения социальной истории сама череда кампаний совершенно справедливо рассматривается как форма, в которой нашла выход борьба остепенившихся к тому времени “красных” профессоров за возросшие привилегии академического поля, что предполагало оттеснение старой группы специалистов»[79]. Последнее утверждение, представляется, недостаточно полно отражает реальность.

В определенном смысле промежуточный итог изучению советской исторической науки сталинской эпохи подводится в монографии О. Каппеса[80]. Работа построена вокруг двух основных проблем: взаимоотношений корпорации историков с советской властью и самопрезентации исторической науки в постсоветских историографических исследованиях и мемуарах. Для решения поставленных проблем автор сравнивает немецкий опыт существования науки при нацистском режиме и «проработки» в последующем прошлого своей дисциплины немецкими историками. Он исходит из положения об особом феномене «воинственной» науки, являющейся частью идеологических практик диктаторского режима. Этос «воинственной» науки проецировался не только на исторические исследования, но и формировал характерные способы поведения ученых в данной культуре[81]. Для объяснения степени вовлеченности исторической науки в партийно-государственную систему О. Каппес использует понятие «“ступенчатого” компромисса», заключающегося в серии уступок власти, совершенных к взаимной выгоде. По мнению исследователя, ступени компромисса оказались следующими: 1) избегание открытого противостояния с властью; 2) постепенное, часто ритуальное, включение идеологических основ в научные труды; 3) совпадение интересов власти и историков, позволяющее найти точки соприкосновения для добровольного сотрудничества. В случае с советской исторической наукой таким совпадением интересов стал «поворот 1934 г.», когда частично были возвращены дореволюционные нормы исследования и статусы историков[82].

Вторым вектором анализа О. Каппеса стала деконструкция самопрезентации наследников советской исторической науки. По его мнению, стремление оправдать и смягчить критику по отношению к компромиссу сталинских времен объясняется стремлением к положительному самописанию дисциплины, а также боязнью потерять символический капитал учеными, пришедшими в профессию в советское время.

Книга О. Каппеса выводит целый ряд проблем на новый концептуальный уровень. А ее компаративистский ракурс позволяет выявить как общие черты, так и альтернативы в развитии исторической науки в условиях диктаторских режимов. В то же время хотелось бы дополнить исследование сравнением советской исторической науки сталинской эпохи не только с немецкой времен национал-социализма, но и с наукой в условиях демократических режимов Франции, Великобритании и США. Это позволит выявить больше специфических и типичных черт функционирования поля науки в различных условиях.

Помимо комплексных исследований своеобразный историографический комплекс образуют издания, посвященные научным и научно-образовательным институтам (университетам, кафедрам, академическим институтам и т. д.). Особенно богата традиция подобного рода трудов об историческом факультете МГУ[83], историческом факультете СПбГУ[84] и Историко-архивном институте[85].

Огромное количество работ носят персонифицированный характер. Различные тезисы докладов, статьи, публикации источников и монографии посвящены судьбам конкретных историков и касаются и интересующих нас сюжетов. Одно их перечисление займет немало места, поэтому ограничимся упоминанием только широко известных изданий сборников биографий[86], а также монографиями, посвященными наиболее важным для темы историкам[87].

Значительное внимание в историографии[88] уделялось влиянию идеологических кампаний и дискуссий на различные научные дисциплины. Особый интерес привлекли дискуссия по языковедению[89], феномен судов чести и особенно «дело КР»[90], обсуждение книги Г. Ф. Александрова «История западноевропейской философии»[91], физическая дискуссия 1949 г.[92], влияние идеологии на филологию[93] и т. д. Общие особенности развития общественных наук попыталась проследить Т. А. Булыгина[94], А. В. Пыжиков и А. А. Данилов[95], а также Р. Ш. Ганелин[96]. В этих работах показаны негативные последствия вторжения идеологии в научный процесс.

Нельзя не упомянуть и работы Г. В. Костырченко, посвященные проблеме взаимоотношения интеллигенции еврейского происхождения и советской власти. В них ярко показан антисемитский подтекст идеологических процессов послевоенного времени[97]. В последнее десятилетие все очевиднее тенденция к регионализации исследований, изучению того, как идеологические кампании проявились в различных регионах, местных образовательных и научных центрах[98].

До сих пор единственной монографией, где делалась бы попытка рассмотреть идеологические дискуссии послевоенного времени как единый комплекс, является книга Э. Поллока «Сталин и советские научные войны»[99]. Автор рассматривает научные дискуссии как органичный элемент советской (сталинской) политической системы. Их прохождение анализируется в контексте сложной идеологической и социальной комбинации последнего сталинского десятилетия. Достоинством работы является широкое привлечение архивных документов (преимущественно из фонов РГАСПИ).

На обобщающий характер претендует и коллективная монография «Идеология и наука (дискуссии советских ученых середины XX века)»[100]. В ней показаны дискуссии в советской науке, анализируется их идеологический контекст. Дискуссии рассматриваются как одна из форм взаимодействия между наукой и властью. В издании подчеркивается, что, несмотря на вторжение идеологии в дискуссии, чисто идеологическими их назвать нельзя. Признается использование учеными ситуации в своих внутрикорпоративных конфликтах. Особый интерес представляет поворот ракурса изучения от столиц к провинции. Делается вывод, что в провинции дискуссии проходили с заметной спецификой, обусловленной особенностями региональной науки.

В 2011 г. из печати вышла фундаментальная монография А. С. Сонина, в которой предложена попытка анализа влияния идеологических кампаний на развитие советской науки. В значительной степени эта работа носит для автора, много лет занимавшегося этими проблемами, итоговый характер. Концептуально А. С. Сонин исходит из того, что антикосмополитическая кампания, формально развернутая в 1949 г., на самом деле началась значительно раньше, и вся череда идеологических кампаний — это, по сути, разгром «космополитов», борьба против контактов советской интеллигенции с Западом[101]. Представляется, что подобный подход, имеющий, возможно, право на существование применительно к истории науки в целом, на материалах исторической науки работает плохо. Он не объясняет, почему одних историков обвиняли только в «буржуазном объективизме», но не в «космополитизме», и наоборот.

Итак, выше были кратко охарактеризованы основные подходы к изучению советской исторической науки 1940-х — начала 1950-х гг. Совершенно естественно, что все они не могут носить универсального характера, круг явлений, которые они объясняют, ограничен. Тем не менее, благодаря проделанной работе, советская историография рассматриваемого периода предстает как сложное, нелинейное явление, допускающее разные интерпретации и модели объяснения. Безусловно, многое из достигнутого его предшественниками автор постарается учесть.

Обзор имеющейся литературы позволяет сделать следующие выводы. Во-первых, наблюдается продолжающийся поиск приемлемой модели для интерпретации взаимоотношений науки и власти в последнее сталинское десятилетие. Впрочем, уже сейчас очевидно, что многогранность феномена советской исторической науки как части советской цивилизации не позволяет охватить всю совокупность явлений при помощи единой концепции. Во-вторых, заметен особый акцент в литературе на кампанию по борьбе с «безродным космополитизмом», что привело к практическому игнорированию череды других идеологических мероприятий. В-третьих, наблюдается отсутствие полноценного труда, более или менее полно описывающего идеологические кампании в исторической науке. Множество проблем так и остались практически не поднятыми (влияние идеологических кампаний на школьное преподавание, слабо изучен процесс написания «национальных историй», фрагментарно описано прохождение идеологических кампаний в региональных вузах и т. д.) и еще ждут полноценного исследования. В-четвертых, бросается в глаза преимущественное использование одних и тех же архивных комплексов и игнорирование других. Например, практически не привлекаются партийные архивы, хранящиеся в Российском государственном архиве социально-политической истории (РГАСПИ), Центральном архиве общественно-политической истории Москвы (ЦАОПИМ (теперь — часть ЦГАМ)). Особенностью документов (преимущественно, протоколов) первичных партийных ячеек, хранящихся в ЦАОПИМ (ЦГАМ) является то, что многие из них подпадают под закон о личной информации. В связи с этим большинство дел из фондов высших образовательных учреждений не выдаются. Из десяти заказанных дел из фонда МГУ выдается в лучшем случае одно. Заметно лучше обстоит дело с фондом Московского Историко-архивного института. Совсем иная ситуация с фондом Института истории АН СССР. Абсолютное большинство единиц хранения доступны исследователям. Это связано, видимо, с тем, что Институт был разделен в 1968 г. на две части и ликвидирован. В случае ликвидированного учреждения закон о личной информации допускает значительные послабления.

Удивительно, но исследователи фактически игнорируют персональный фонд А. Л. Сидорова, хранящийся в Научно-исследовательском отделе рукописей Российской государственной библиотеки (Ф. 632). Если судить по листу использования, то последним историком, специально его изучавшим, был А. М. Некрич в середине 1970-х гг. Некоторые из документов он приводил в своей статье, опубликованной в эмиграции и посвященной «разгрому космополитов» в МГУ[102].

В фонде выделена специальная единица хранения, получившая название «Материалы по борьбе с космополитизмом»[103]. В нее включены решения о борьбе с «космополитизмом» партийного собрания кафедры истории СССР исторического факультета МГУ; резолюция закрытого партийного собрания исторического факультета МГУ от 17 марта 1949 г.; материалы комиссии по проверке «ошибок объективистского и космополитического характера», где в частности рассматривались протесты Е. Н. Городецкого; доклад А. Л. Сидорова на партийном собрании истфака в марте 1949 г., проект решения этого собрания. Значительный интерес представляет машинопись неопубликованной статьи А. Л. Сидорова, написанной совместно с Д. Чугаевым: «Актуальные вопросы исторической науки»[104]. В фонде сохранился апрельский доклад А. Л. Сидорова на Ученом совете МГУ[105]. Указанные материалы позволяют достаточно подробно осветить ход антикосмополитической кампании в МГУ. Помимо указанных архивов в предлагаемом исследовании активно использовались документы Архива РАН (АРАН) и Научного архива Института российской истории РАН (НА ИРИ РАН).

Специалистами уже выработана методика комплексного изучения архивных фондов для реконструкции истории советской исторической науки. Замечено, что наиболее эффективным является «параллельное обращение к архивным фондам, сосредоточившим документы учреждений Академии наук СССР и личного происхождения»[106].

В современных научных исследованиях все явственнее отход от классической тоталитарной теории, по которой ученые рассматриваются как жертвы режима. Подчеркивается тесная связь научной среды и советской власти, адаптация ученых к существовавшим реалиям. При этом отнюдь не отрицается репрессивный характер многих явлений и событий. Таким образом, корпорация ученых оказывается субъектом, а не объектом событий, что требует особого внимания к ее внутреннему состоянию.

Имеющиеся проблемы ставят вполне реальные источниковедческие вопросы. Банально, но решение исследовательских задач целиком и полностью зависит от имеющегося источникового комплекса. В данном исследовании видовая структура использованных источников довольно разнообразна. Акцент на идеологическую составляющую предполагает повышенное внимание к текстам, задававшим политические координаты советской действительности. В первую очередь имеются в виду сочинения И. В. Сталина. Здесь следует подчеркнуть их особое свойство, заключающееся в многофункциональном характере. Будучи плодом сочинительства одного человека, они одновременно являются и документами партии, и публицистическими сочинениями, и научными трактатами. Такая функциональная сложность предопределила и их особенности бытования в идеологическом пространстве. Схожими характеристиками обладают и тексты других партийных лидеров: Г. Ф. Александрова, А. А. Жданова и др. Правда, степень их «сакральности» была значительно ниже, и они не обладали статусом непогрешимых.

Многочисленные директивные статьи, опубликованные в ведущих журналах и газетах, играли не менее важную роль. По верному наблюдению В. П. Корзун и Д. М. Колеватова, характерной чертой этих источников является «высокая степень клишированности»[107].

Главной задачей предлагаемой работы является изучение влияния идеологических процессов на научное сообщество. Ключевым источником, в котором данный процесс нашел свое отражение, стали стенограммы и протоколы научных учреждений и партийных ячеек. Протоколы последних представляют особый интерес. Что касается стенограмм, то данный источник не так прост для использования, как это может показаться на первый взгляд. Традиционно считается, что исследователь должен пользоваться правленой стенограммой, поскольку, якобы, стенографистки могут в силу ряда причин исказить мысль выступавшего. Но при анализе стенограмм сталкиваешься с одной серьезной проблемой. Иногда они правились настолько радикально, что возникает естественный вопрос: так ли плохо была понята мысль оратора, или перед нами ее сознательная, постфактум, правка автором с учетом изменившихся реалий? Приходится и это учитывать.

Замечено, что историки-члены партии очень внимательно относились к стенограмме как важнейшему документу. Они тщательно ее правили, понимая, что это такой же документ (компрометирующий!), как и опубликованный текст научной статьи или монография[108]. Не члены партии так к стенограммам не относились. Часто их правки минимальны. Нередко стенограмма оказывалась весьма действенным оружием. Так, в 1951 г. во время обсуждения концепции крестьянских восстаний Б. Ф. Поршнева случился скандал. Поршнев обвинил своего непримиримого соперника Н. А. Сидорову в том, что она перепечатывает стенограммы, сознательно их фальсифицируя[109].

[63] Гордон А. В. Великая Французская революция в советской историографии. М., 2009. С. 9.

[64] Там же. С. 10.

[65] Там же. С. 360.

[66] Крих С. Б. Язык советской историографии: основные характеристики // Ученые записки Казанского университета. Серия «Гуманитарные науки». Том. 156. Кн. 3. Казань, 2014. С. 214.

[67] Юрганов А. Л. Русское национальное государство. Жизненный мир историков эпохи сталинизма. М., 2011. С. 12.

[68] Там же. С. 673.

[69] Там же. С. 674.

[70] Там же.

[71] Формозов А. А. Русские археологи в период тоталитаризма. Историографические очерки. 2-е изд. М., 2006.

[72] Алымов С. Космополитизм, марризм и прочие «грехи»: отечественные этнографы и археологи на рубеже 1940-1950-х годов // Новое литературное обозрение. 2009. № 97 // http://polit.ru/article/2009/08/26/alymov/ (дата обращения — 24.05.2014)

[73] Фролов Э. Д. Русская наука об Античности. Историографические очерки. 2-е изд. СПб., 2006. С. 437–560.

[74] Крих С. Б. Образ древности в советской историографии. М., 2013.

[75] Досталь М. Ю.: 1) Кафедра славянской филологии в МГУ (1943–1948) // Славяноведение. 2003. № 5. С. 32–47; 2) «Пичетники» на кафедре истории южных и западных славян в МГУ (1943–1947) // История и историки: историографический вестник. 2006. М., 2007; 3) Как Феникс из пепла…. (Отечественное славяноведение в период Второй мировой войны и в первые послевоенные годы). М., 2009; 4) Проблемы этногенеза славян в трудах отечественных ученых в годы Второй мировой войны и первые послевоенные годы // История и историки: историографический вестник. 2009–2010. М., 2012. С. 98–117; и др.

[76] Свешников А. В. Советская медиевистика в идеологической борьбе конца 1930-1940-х годов // Новое литературное обозрение. 2008. № 90 // http://www.polit.ru/article/2008/07/09/medievistika/ (дата обращения — 04.03.2015)

[77] Там же.

[78] Рыжковский В. Советская медиевистика and beyond // Новое литературное обозрение. 2009. № 97 // http://polit.ru/article/2009/09/18/ryzhkovskiy/#_ednref26 (дата обращения 25.05.2014)

[79] Там же.

[80] Каппес О. «Воинственная» наука: Проработка прошлого диктатур в германской и российской историографиях второй половины XX века. М., 2015.

[81] Там же. С. 81. Примечание 82.

[82] Там же. С. 243–257.

[83] Историческая наука в Московском университете. 1934–1984. М., 1984; Досталь М. Ю. «Борьба с космополитизмом» на историческом факультете МГУ весной 1949 г. // Интеллигенция и власть / Под ред. А. И. Студеникина. М., 1999. С. 167–175.

[84] Брачев Б. С., Дворниченко А. Ю. Кафедра русской истории Санкт-Петербургского университета. СПб., 2004.

[85] Простоволосова Л. Н., Станиславский А. Л. История кафедры вспомогательных исторических дисциплин. М., 1990; Хорхордина Т. И.: 1) Корни и крона: Штрихи к портрету Историко-архивного института (1930–1991). М., 1997; 2) Гуманитарный университет в Москве. История идеи. М., 2012; и др.

[86] Историки России XVIII–XX веков. Вып. 1–7 / Отв. ред А. А. Чернобаев. М., 19952000; Историки России. Биографии / Отв. ред. А. А. Чернобаев. М., 2001; Портреты историков: Время и судьбы. Т. 1–5. М., 2000–2009.

[87] Горская Н. А. Борис Дмитриевич Греков. М., 1999; Панеях В. М. Творчество и судьба историка: Борис Александрович Романов. СПб., 2000; Лурье Я. С. История одной жизни. 2-е изд. СПб., 2004; Тихонов В. В. Московские историки первой половины XX века: Научное творчество Ю. В. Готье, С. Б. Веселовского, А. И. Яковлева и С. В. Бахрушина. М., 2012; Каганович Б. С. Евгений Викторович Тарле: историк и время. СПб., 2014; и др.

[88] Обзор литературы о кампании против космополитизма см.: Генина Е. С. Кампания по борьбе с космополитизмом в СССР в оценках отечественных исследователей 1990-х — начала 2000-х гг. // Вестник Кемеровского гос. университета. 2011. № 4. С. 22–27.

[89] Алпатов В. М. История одного мифа. Марр и марризм. М., 1991 (2-е изд. — 2004); Илизаров Б. С. Почетный академик Сталин и академик Марр. М., 2012.

[90] Есаков В. Д., Левина Е. С.: 1) Дело КР. Суды чести в идеологии и практике послевоенного сталинизма. М., 2001; 2) Сталинские «суды чести». Дело КР. М., 2005.

[91] Есаков В. Д. К истории философской дискуссии 1947 года // Вопросы философии. 1993. № 3. С. 83–106.

[92] Сонин А. С. «Физический идеализм»: История одной идеологической кампании. М., 1994.

[93] Богданов К. Наука в эпическую эпоху: классика фольклора, классическая филология и классовая солидарность // Новое литературное обозрение. 2006. № 78 // http://magazines.russ.ru/nlo/2006/78/bog5.html (дата обращения — 26.05.2014); Дружинин П. А. Идеология и филология: Ленинград, 1940-е годы. Т. 1–2. М., 2012.

[94] Булыгина Т. А. Общественные науки в СССР. 1945–1955 гг. М., 2000.

[95] Пыжиков А. В., Данилов А. А. Рождение сверхдержавы. 1945–1953 годы. М., 2002. С. 156–207.

[96] Ганелин Р. Ш. О борьбе с космополитами в общественных науках в конце 1940-х — начале 1950-х годов // Уроки истории — уроки историка: Сборник статей к 80-летию Ю. Д. Марголиса (1930–1996). СПб., 2012. С. 204–224.

[97] Костырченко Г. В.: 1) В плену у красного фараона. Политические преследования евреев в последнее сталинское десятилетие. М., 1994; 2) Тайная политика Сталина. Власть и антисемитизм. М., 2001. (2-е изд. — 2003); 3) Сталин против «космополитов». Власть и еврейская интеллигенция в СССР. М., 2009.

[98] Сизов С. Г.: 1) Научно-педагогическая интеллигенция Западной Сибири и идеологические кампании послевоенного периода (1946 — март 1953 г.). Омск, 2002; 2) Идеологическая кампания 1947–1953 гг. и вузовская интеллигенция Западной Сибири // Вопросы истории. 2004. № 7. С. 97–105; Генина Е. С. Кампания по борьбе с космополитизмом в Сибири (1949–1953 гг). Кемерово, 2009; Лейбович О. Л. В городе М. Очерки социальной повседневности советской провинции. М., 2008; Крисанова Н. А. Идеологические кампании 1947–1953 годов в системе высшего образования Мордовии // Записки Казанского гос. университета. Т. 150. Кн. 1. Гуманитарные науки. 2008. С. 178–182; Костякова Ю. Б. Особенности борьбы с космополитизмом в национальном регионе (по материалам прессы Хакасии) // Исторические, философские, политические и юридические науки, культурология и искусствоведение. Вопросы теории и практики. 2011. № 7 (13): в 3 частях. Ч. II. С. 124–130; и др.

[99] Pollock E. Stalin and the Soviet Science Wars. Princeton; Oxford, 2006.

[100] Идеология и наука (дискуссии советских ученых середины XX века) / Отв. ред. А. А. Касьян. М., 2008.

[101] Сонин А. С. Борьба с космополитизмом в советской науке. М., 2011.

[102] Некрич А. М. Поход против «космополитов» в МГУ // Континент. 1981. № 28. С. 301–320

[103] НИОР РГБ. Ф. 632. К. 21. Ед. хр. 2.

[104] Там же. Ед. хр. 2.

[105] Там же. Ед. хр. 1.

[106] Ланской Г. Н. Фонды Архива РАН как источники по истории советской исторической науки // Отечественные архивы. 2009. № 3. С. 49.

[107] Трансформация образа советской исторической науки в первое послевоенное десятилетие: вторая половина 1940-х — середина 1950-х гг. С. 43.

[108] Схожее наблюдение см.: Горяинов А. Н. О публикуемой рукописи и ее судьбе // Одиссей: Человек в истории. 2007. М., 2007. С. 250.

[109] Кондратьев С. В., Кондратьева Т. Н. Наука «убеждать». С. 195. Ссылка 224.