Идеологические кампании «позднего сталинизма» и советская историческая наука (середина 1940-х – 1953 г.): читать начало книги онлайн

Активно привлекались воспоминания участников и свидетелей событий. Традиционно считается, что воспоминания — источник ненадежный. Все же использование их в комплексе с другими источниками позволяет получить важные сведения об эпохе. С. О. Шмидт в этой связи писал: «В складывании обстоятельств каждой конкретной ситуации тогда имели очень большое (зачастую даже первостепенное) значение личностные факторы: характер и индивидуальные интересы (особенно карьеристские, самоохранительные) отдельных лиц, групповые вкусы, особенности степеней зависимости и проч., т. е. то, что нелегко уловить в письменной документации тех лет. И потому, пожалуй, важны воспоминания, несмотря на всю их субъективность и ошибки памяти»[110]. Особенностью мемуаров историков, во всяком случае в той части, где они касались событий последнего сталинского десятилетия, является их повышенная актуальность для современной корпорации историков. Не секрет, что социальная память корпорации строится на нескольких базовых мифах, включая миф об учителях. Его особенностью является презентация авторитетных историков, ставших классиками в своих областях, как преданных служителей науки. Воспоминания, опубликованные в последние пятнадцать лет, продемонстрировали сложности жизненного пути многих авторитетных ученых, часто отнюдь не благородное поведение. Все это спровоцировало такой феномен, как «мемуарные войны»[111].

Естественно, что этими источниками исследование не ограничивается. По возможности был мобилизован широкий круг документов различных видов, как уже опубликованных, так и введенных в научный оборот впервые.

Глава 2

Советская историческая наука в 1930-1940-е гг

1. Эволюция сталинской исторической политики в 1930-е гг

На протяжении 1930-х гг., под давлением как объективных, так и субъективных причин, проходила смена курса советской внутренней и внешней политики. В частности, в этнополитике постепенно произошел отказ от «коренизации» национальных кадров, повлекший затухание кампании борьбы с «великорусским шовинизмом», проводившейся на протяжении всех 20-х гг. и фактически направленной на ущемление русской культуры и истории. Теперь официальная идеология очень осторожно и постепенно внушала мысль о том, что русские — первые среди равноправных народов СССР[112]. Более того, «русское» и «советское» зачастую стало рассматриваться как слова-синонимы. По наблюдению Ф. Л. Синицына: «Русский национальный фактор был выбран в качестве “цемента” для объединения всех народов Советского Союза. Поэтому “русская” идентичность не выпячивалась, а размывалась среди “советской”, став достоянием всех народов СССР. Фактически, “советское” стало означать “русское”, что напоминало дореволюционную практику смешения “российского” и “русского”»[113].

Не менее серьезные изменения происходили и в мире, что потребовало смены внешнеполитической доктрины: вместо лозунга мировой революции советское руководство выдвинуло идею «построения социализма в отдельно взятой стране», а логическим следствием растущей внешней угрозы стала кампания патриотической мобилизации населения. В массы начинает внедряться концепт «советского патриотизма»[114], служившего новым инструментом социальной мобилизации населения. По мысли идеологов, «советский патриотизм» являлся высшей стадией патриотизма, поскольку теперь человек любил советскую родину, в которой отсутствует классовое угнетение.

Прообразом «советского патриотизма», видимо, можно считать т. н. «красный патриотизм», родившийся в годы Гражданской войны[115]. На протяжении 30-х гг. понятие «советского патриотизма» менялось, концептуализировалось и уточнялось. По наблюдениям А. М. Дубровского, «советский патриотизм» «имел двойное — не только классовое, но и национальное — содержание», он наполнялся гордостью за великие достижения страны в прошлом, настоящем и будущем[116].

Указанные выше процессы требовали возврата к традиционным культурным и историческим ценностям. Русский народ, как самый многочисленный, культурно развитый и пролетаризированный, рассматривался в качестве этнического фундамента Советского Союза. Ряд исследователей трактуют такой идеологический переход как поворот к «национал-большевизму», предполагавшему «…молчаливое признание превосходства популистских и даже националистических идей над пропагандой, построенной вокруг принципов утопического идеализма»[117]. Окончательно этот курс оформился к 1937 г. [118]

Последовательным сторонником и фактическим идеологом новой политической линии являлся И. В. Сталин. По наблюдениям Д. Бранденбергера: «Будучи скорее прагматическим, чем подлинно националистическим, идеологический поворот позволил в течение почти всей второй половины 1930-х годов открыто продвигать возникающие этатистские призывы вместе с культом личности Сталина.»[119]. Смена приоритетов самым прямым образом повлияла на историческую науку.

1930-е гг. ознаменовались и сменой лидеров в исторической науке. В 1932 г. умер пользовавшийся непререкаемым авторитетом в среде историков-марксистов 20-х гг. М. Н. Покровский. Его смерть оказалась очень кстати. Теории кумира прошлых лет совершенно не вписывались в новые идеологические тенденции. Но смерть М. Н. Покровского не привела к появлению нового лидера из среды самих профессиональных историков. Пустующую нишу главного специалиста по истории занял сам Сталин, что органично вписывалось в процесс формирования культа его личности. Особую роль в этом сыграло его открытое письмо «О некоторых вопросах истории большевизма» в журнал «Пролетарская революция»[120], ознаменовавшее прекращение дискуссий по истории большевистской партии[121]. В связи с этим современный исследователь М. В. Зеленов отметил, что «1930-е годы характеризуются созданием новых форм идеологического воздействия — прямым обращением Сталина к историкам и в редакции журналов в виде писем.»[122].

Необходимо отметить, что Сталину был присущ своеобразный (пусть и потребительский) культ историзма. Исторический подход являлся для него ключевым в решении важнейших вопросов теории и практики. Историк Н. Л. Рубинштейн, не без патетики, но совершенно справедливо, подметил, что у Сталина «историзм становится основным элементом теории марксизма, основным методом марксистской теории»[123]. По наблюдениям Р. Такера, для Сталина был характерен «всепоглощающий интерес к истории»[124]. Отнюдь не случайным является и то, что главные сочинения Сталина написаны с явным историческим уклоном, а дискуссии по вопросам языкознания и экономики, прошедшие в послевоенное время, получили ярко выраженное историческое наполнение.

Это, впрочем, не мешало вождю видеть в прошлом неисчерпаемый источник для идеологии. С точки зрения А. М. Дубровского: «Сталин обращался к истории с чисто потребительской целью: не для анализа и уяснения опыта, а для подтверждения тех идей, которые были ему необходимы в той или иной ситуации»[125]. Думается, что обвинение Сталина в исключительном прагматизме несколько преувеличено, но в целом с этим утверждением можно согласиться.

Любые высказывания вождя, касающиеся исторических вопросов, автоматически превращались в директивные указания для ученых. Так, мимоходом брошенная на Первом всесоюзном съезде колхозников-ударников 19 февраля 1933 г. фраза о том, что «революция рабов ликвидировала рабовладельцев и отменила рабовладельческую форму эксплуатации трудящихся»[126], привела к тому, что специалисты по античности сосредоточили главные усилия на поиске и обосновании революции рабов как главного фактора падения Римской империи[127].

Важно отметить одну черту сталинских директив: они часто носили нечеткий, расплывчатый характер: «…В руководстве исторической наукой Сталин предпочитал расплывчатые формулировки, постепенные шаги, о конечной цели которых не знали не только историки, но и близкие к Сталину партаппаратчики»[128]. Современный исследователь А. Л. Юрганов метафорично назвал такой характер указаний «вождя» «метафизикой сталинизма»: «Неопределенность в таких условиях стала сущностью сталинизма в исторической науке»[129].

Важнейшим стимулом концептуального поворота в советской исторической науке стала новая система преподавания истории в школе. Фрагментарные и социологизированные знания, которые давались ученикам ранее, уже не соответствовали задачам воспитания советского патриота. 16 мая 1934 г. вышло постановление Совнаркома и ЦК ВКП (б) «О преподавании гражданской истории в школах СССР». Вместо абстрактного социологического подхода теперь предлагалось преподносить историю «в живой занимательной форме с изложением важнейших событий и фактов в их хронологической последовательности»[130].

Изменение принципов преподавания истории требовало написания новых учебников, на создание которых объявили специальный конкурс. Было образовано 5 групп, которые в кратчайшие сроки должны были подготовить макеты учебников. Но представленные тексты были признаны неудовлетворительными. Комиссия в составе И. В. Сталина, А. А. Жданова и С. М. Кирова обнародовала замечания на конспекты учебников, ставшие на долгое время ориентиром для историков в написании не только учебных, но и исследовательских работ[131].

В замечаниях на конспекты по истории СССР от историков требовалось показать не историю России, а историю советских народов. Далее указывалось, что недостаточно была продемонстрирована «аннексионно-колониальная роль русского царизма, вкупе с русской буржуазией и помещиками («царизм — тюрьма народов»)»[132], а также контрреволюционная роль царизма во внешней политике («царизм как международный жандарм»)[133]. Историков упрекали во множестве неточностей, особенно в отношении важнейших для советской науки категорий и понятий: «В конспекте свалены в одну кучу понятия реакция и контрреволюция, революция “вообще”, революция буржуазная и революция буржуазно-демократическая»[134]. Не показана освобождающая роль Октябрьской революции. Любопытно отметить и такое замечание, как то, что не было отражено влияние «западноевропейских буржуазно-революционных и социалистических движений на формирование буржуазного революционного движения и движения пролетарско-социалистического в России»[135]. Буквально через десять лет такое утверждение станет крамольным.

Отдельный раздел был посвящен Новой истории. По-прежнему в качестве судьбоносных исторических вех рассматривались революции, но теперь грань между буржуазными и социалистическими революциями проводилась еще отчетливее. Была уточнена периодизация всемирной истории нового периода. Первый временной отрезок начинался французской буржуазной революцией (которая теряла статус Великой, чтобы не принижать Октябрьскую[136]) и заканчивался Парижской коммуной. Второй начинался с франко-прусской войны 1870–1871 гг. и Парижской коммуны и заканчивался победой Октябрьской революции и окончанием Первой мировой войны. Данное время рассматривалось как период упадка капитализма. Третий период — от конца 1918 г. до конца 1934 г. — трактовался как «период послевоенного империализма в капиталистических странах, экономического и политического кризиса, период фашизма…»[137]. Проводилась и терминологическая ревизия: вместо понятий «старый» и «новый» порядок предлагалась формационная терминология («абсолютистско-феодальный порядок» и «порядок капитализма и буржуазной демократии»)[138].

В январе 1936 г. был объявлен конкурс на учебник для 3-4-го классов. Было представлено 6 проектов. 22 августа 1937 г. подвели итоги. Первую премию не получил ни один учебник, а вторая досталась авторскому коллективу во главе с А. В. Шестаковым.

По итогам конкурса жюри конкурса опубликовало специальное постановление, в котором разбирались важнейшие исторические, а по сути, идеологические ошибки авторов учебников. В первую очередь коснулись ошибок, связанных с историей Октябрьской революции. По мнению жюри, в учебниках не была раскрыта роль советов как важнейших органов управления победившего строя; не была на конкретных фактах показана экономическая отсталость Российской империи, что «смазывало» роль Октябрьской революции, позволившей преодолеть отсталость; не раскрыто конкретное содержание Конституции 1936 г.; не показано то, что союз рабочих и крестьян стал основой победы революции; не получилось дать в контексте развития страны «непрерывную борьбу с врагами рабочих и крестьян» и т. д. Помимо этого обращалось внимание и на то, что «авторы идеализируют дохристианское язычество», из-за чего не была дана правильная оценка принятия христианства как более прогрессивной религии; проигнорировалась просветительская и хозяйственная роль монастырей. В оценке присоединения к России национальных окраин жюри вводилась формула «наименьшего зла», по которой вхождение в состав России Украины и Грузии было меньшим злом, чем если бы они оказались в составе Польши или Турции. Авторы учебников, согласно постановлению, преувеличили организованность и размах крестьянских движений до XX в., забыв о том, что «организованный характер крестьянскому революционному движению придал только рабочий класс и большевистская партия». Наконец, оказалась недооценена роль Александра Невского, который остановил движение немецких рыцарей на Восток.

Все перечисленные замечания задавали новые координаты советской исторической политики. Сохранился акцент на Октябрьской революции как главном событии в мировой истории и ее благотворном влиянии на историю народов СССР, но при этом прозвучал призыв отказаться от нигилистического взгляда на русскую историю и положительно оценить многие ее события и явления[139].

Роль Сталина как главного историка и живого классика марксизма-ленинизма, имеющего право критически относиться к отдельным высказываниям в сочинениях уже умерших и канонизированных классиков марксизма, подтвердилась его работой «О статье Энгельса “Внешняя политика русского царизма”». В ней было подвергнуто критике высказывание Энгельса о России как «жандарме Европы». Подчеркивая тот факт, что внешняя политика русского царизма мало отличалась от политики других великих держав, а где-то даже была гораздо честнее и прогрессивнее, Сталин тем самым частично ее реабилитировал, снимая клеймо ее абсолютной реакционности. Статья была опубликована только в 1941 г., но ходила в многочисленных копиях и была широко известна в партийных кругах[140].

Синхронно с идеологическим перевооружением проходили и институциональные изменения. На базе Института В. И. Ленина и Института К. Маркса и Ф. Энгельса был создан единый Институт Маркса-Энгельса-Ленина (ИМЭЛ), целью которого было изучение и издание наследия классиков марксизма-ленинизма[141]. Новое направление внутренней политики потребовало вернуть историческое образование в вузы. Еще в 1931 г. были созданы Московский институт философии, литературы, истории (МИФЛИ), а в Ленинграде — ЛИФЛИ. В этом же году открылся Историко-архивный институт, входивший в систему НКВД и предназначенный для подготовки специалистов архивного дела. В 1934 г. были воссозданы исторические факультеты в МГУ и ЛГУ. Кроме того, исторические факультеты появились во многих педагогических вузах. В 1938 г. была открыта специализированная Государственная публичная историческая библиотека (ГПИБ). Происходят изменения и в структуре академических институтов. В 1936 г. открывается Институт истории АН СССР, первым директором которого стал историк Французской революции Н. М. Лукин[142] (репрессирован в 1937 г.). Новая организационная структура играла и важнейшую контролирующую функцию: «В 1930-е гг. сложилась новая система организации исторической науки… система строго централизованная, находящаяся под контролем ЦК партии. “Штабом исторической науки” был Институт истории АН, куда были стянуты лучшие силы»[143].

Появление новых учреждений спровоцировало кадровый голод, остро недоставало специалистов. Для заполнения вакансий активно привлекались историки «старой школы». Многие из них были возвращены из ссылок и лагерей. Так, в Москву и Ленинград вернулись Е. В. Тарле, С. В. Бахрушин, А. И. Андреев, Б. А. Романов, А. И. Яковлев, Ю. В. Готье и др. Пережитые лишения, страх за жизнь, с одной стороны, и неожиданно полученные блага и высокое положение в советском обществе, с другой, сделали их вполне лояльными по отношению к советской власти. Многие старались усвоить новые методологические, концептуальные и идеологические стандарты исторического исследования. В то же время ученые, прошедшие дореволюционную школу источниковедческого и исследовательского мастерства, внесли в советскую науку так не достававшие ей основательность и профессиональность в изучении фактов, их научной обработке и построении на их основе теоретических конструкций. Быстро стало очевидным, что перестроившиеся историки «старой школы» гораздо лучше подходили для новых задач советской исторической политики, чем поколение историков-марксистов 20-х гг.[144]

Знамением времени стало переиздание сочинений классиков дореволюционной исторической науки. Вышли в свет курсы лекций В. О. Ключевского, А. Е. Преснякова и С. Ф. Платонова. Вновь была опубликована монография С. Ф. Платонова «Очерки по истории смуты в Московском государстве XVI–XVII вв.». Публикации сопровождались введениями, где с марксистских позиций разъяснялись основные методологические «ошибки» авторов.

Переходу к новой концепции отечественной истории мешало наследие М. Н. Покровского. Для его дискредитации официально было объявлено, что характерной чертой «школы М. Н. Покровского» был «вульгаризаторский» взгляд на историю, а многочисленные методологические, фактические и политические ошибки самого историка и его учеников привели к тому, что их труды не могут называться марксистскими. В учебных и научно-исследовательских заведениях началась активная борьба с «представителями» «школы М. Н. Покровского», многие из которых, как это ранее случилось с историками «старой школы», были репрессированы[145]. Ведущие специалисты, в том числе и бывшие ученики М. Н. Покровского по ИКП, подготовили два сборника с говорящими названиями: «Против исторической концепции М. Н. Покровского» (1939) и «Против антимарксистской концепции М. Н. Покровского» (1940).

В 1935 г. была запущена кампания «дружба народов», нацеленная на сплочение этносов, населяющих Советский Союз. В ходе ее реализации отчетливо обозначилось выпячивание роли русского народа, особенно пролетариата[146]. Это еще отчетливее обозначило новый идеологический вектор.

Немалое влияние на трансформацию официальной исторической политики оказали репрессии. Накануне 1937 г. официальная пропаганда пыталась сформировать пантеон значимых исторических личностей советской страны. Помимо уже умерших большевиков сюда вошли, в частности, М. Н. Тухачевский и Н. И. Ежов. Но последовавшие в годы Большого террора аресты показали, что из деятелей-современников, в силу потенциальной возможности их ликвидации, строить героический пантеон нельзя. Еще вчера восхваляемые герои часто становились «врагами народа». Советское руководство вынуждено было обратиться к прошлому, найдя героев именно там. Система, которую ряд исследователей определяет как «национал-большевизм», сложилась именно к 1937 г.[147]

Ключевым событием в идеологической жизни страны стала публикация нового курса истории ВКП (б). В начале 1938 г. в газете «Правда» начала выходить «История ВКП (б). Краткий курс», вскоре появившаяся отдельным изданием и затем многократно переиздававшаяся многомиллионными тиражами[148]. В написании и редактировании книги самое деятельное участие принял Сталин. Ему принадлежит раздел «О диалектическом и историческом материализме», в котором давалась общая схема мировой истории, втиснутая в формационную «пятичленку»: первобытно-общинный, рабовладельческий, феодальный, капиталистический и социалистический способы производства. В книге предлагалась стройная концепции не только истории партии большевиков, но и всей отечественной истории конца XIX — начала XX в. История партии была представлена как история бескомпромиссной борьбы с политическими противниками и внутренними фракционерами. Многие исторические деятели, объявленные врагами народа, в книге не упоминались. Развитие Советского Союза описывалось как победное шествие на пути воплощения в жизнь решений партии. На историческом материале обосновывалась концепция двух вождей большевизма: Ленина и его ученика и единственного преемника Сталина.

В «Курсе» прописывались основополагающие методологические положения, ставшие обязательными для советской исторической науки. Кратко их обозначим. Так, о роли идей и личности в истории писалось, что «не идеи определяют общественно-экономическое положение людей, а общественно-экономическое положение людей определяет их идеи»[149]. Только опираясь на экономическое состояние общества и передовой класс, выдающиеся личности могут добиться многого. Эта же мысль развивалась и в разделе о диалектическом и историческом материализме[150].

[110] Шмидт С. О. Судьба историка Н. Л. Рубинштейна // Шмидт С. О. После 75. М., 2012. С. 516. Рубинштейн Н. Л. (1894–1963) — см. Аннотированный указатель имен, с. 420.

[111] Об этом см.: Дмитриев А. Н.: 1) «Ученый совет при Чингисхане»: поэтика и риторика постсоветского академического мемуара // Труды Русской антропологической школы. 2012. № 11. С. 80–100; 2) Демон истоков: как (поздне)советские гуманитарии утверждались в своем прошлом // Неприкосновенный запас. Дебаты о политике и культуре. 2014. Т. 93. № 1. С. 11–23.

[112] Подробнее: Мартин Т. Империя «положительной деятельности». Нации и национализм в СССР, 1923–1939. М., 2011.

[113] Синицын Ф. Л. Формирование концепции «советского патриотизма» в 1938–1941 гг. // История народов России в исследованиях и документах. Вып. 6. М., 2014. С. 257.

[114] Дубровский А. М. Историк и власть. Брянск, 2005. С. 19–28. Автор выделяет три предпосылки идеологического поворота: 1) приход большевиков к власти и вынужденный переход к прагматической политике; 2) утверждение режима личной власти Сталина; 3) усиление международной напряженности.

[115] Подробнее см.: Дубровский А. М. Историк и власть. С. 44.

[116] Там же. С. 60.

[117] Бранденбергер Д. Национал-большевизм. Сталинская массовая культура и формирование русского национального самосознания (1931–1956). СПб., 2009. С. 8–9.

[118] Там же. С. 15.

[119] Там же. С. 78.

[120] Об этом см.: Энтин Дж. Интеллектуальные предпосылки утверждения сталинизма в советской историографии // Вопросы истории. 1995. № 5–6. С. 149–155.

[121] Дунаевский В. А. О письме Сталина в редакцию журнала «Пролетарская революция» и его воздействии на науку и судьбы людей // История и сталинизм. М., 1991. С. 284–297.

[122] Зеленов М. В. Предисловие // И. В. Сталин. Историческая идеология в СССР в 1920-1950-е годы: переписка с историками, статьи и заметки по истории, стенограммы выступлений. Сборник документов и материалов. Ч. I. 1920-1930-е годы. СПб., 2006. С. 15.

[123] Рубинштейн Н. Л. Русская историография. М., 1941. С. 626.

[124] Такер Р. Сталин у власти. М., 1997. С. 10.

[125] Дубровский А. М. Историк и власть. С. 96.

[126] Сталин И. В. Речь на первом всесоюзном съезде колхозников-ударников 19 февраля 1933 г. // Сталин И. Вопросы ленинизма. 11-е изд. М., 1952. С. 447.

[127] Коцевалов А. Античное рабство и революции рабов в советской исторической литературе. Мюнхен, 1956; Вайнштейн О. Л. История советской медиевистики. Л., 1968. С. 87; Крих С. Б. Образ древности в советской историографии. М., 2013. С. 116–133.

[128] Дубровский А. М. Историк и власть. С. 105; Гордон А. В. Великая Французская революция. С. 110.

[129] Юрганов А. Л. Русское национальное государство. Жизненный мир историков эпохи сталинизма. М., 2011. С. 677.

[130] Из постановления Совнаркома и ЦК ВКП (б) о преподавании гражданской истории в школах СССР от 16 мая 1934 г. // К изучению истории. М., 1946. С. 17.

[131] Подробнее см.: Артизов А. Н. В угоду взглядам вождя (конкурс 1936 г. на учебник по истории СССР) // Кентавр. 1991. Октябрь-декабрь. С. 125–135; Дубровский А. М. Историк и власть. С. 170–206.

[132] Сталин И., Киров С., Жданов А. Замечания по поводу конспекта учебника по истории СССР // К изучению истории. М., 1946. С. 21.

[133] Там же.

[134] Там же.

[135] Там же. С. 22.

[136] О десакрализации Французской революции в советской идеологии см.: Гордон А. В. Великая Французская революция. С. 109.

[137] Сталин И., Киров С., Жданов А. Замечания о конспекте учебника Новой истории // К изучению истории. С. 25.

[138] Там же. С. 26.

[139] Постановление жюри правительственной комиссии по конкурсу на лучший учебник для 3 и 4-го классов средней школы по истории СССР // К изучению истории. С. 31–38.

[140] Зеленов М. В. 1934–1941. Энгельс, Маркс и внешняя политика России глазами Сталина // И. В. Сталин. Историческая идеология в СССР в 1920-1950-е годы. С. 218–270; Юрганов А. Л. Указ соч. С. 222–226.

[141] См.: Мосолов В. Г. ИМЭЛ — цитадель партийной ортодоксии: из истории Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС, 1921–1956. М., 2010.

[142] О нем см.: Чудинов А. В. Историк воюющий: Н. М. Лукин // Историк и власть: советские историки сталинской эпохи. Саратов, 2006. С. 199–250.

[143] Дубровский А. М. Историк и власть. С. 131.

[144] Дубровский А. М. Историк и власть. С. 130; Иллерицкий В. Е. Советская историография отечественной истории: очерки развития историографии истории СССР (19171960 гг.). М., 2006. С. 72.

[145] Артизов А. Н. Судьба историков школы М. Н. Покровского (середина 1930-х гг.) // Вопросы истории. 1994. № 7. С. 34–48.

[146] Бранденбергер Д. Национал-большевизм. С. 57.

[147] См.: Там же. С. 52.

[148] Подробнее о создании книги см.: «Краткий курс истории ВКП (б)». Текст и его история. В 2 частях. Ч. 1. / Составители: М. В. Зеленов, Д. Бранденбергер. М., 2015.

[149] История Всесоюзной коммунистической партии (большевиков). Краткий курс. Репринтное воспроизведение стабильного издания 30-40-х годов. М., 1997. С. 16.

[150] Там же. С. 110–111.