— Тетя, мне страшно!
— Мне тоже. Но нас двое, поэтому давай разделим этот страх пополам. Половинка мне, половинка тебе, все глядишь не целый страх на человека, а по половинке.
— УХОДИ! А ЕГО ОСТАВЬ! Слова звучали как гром, и не возможно было понять, кто говорил — мужчина, или женщина.
— Нет! Весте пришли, вместе и уйдем!
— ДУРА! САМА ТУТ ОСТАНЕШЬСЯ!
— Знать бы еще где — это «тут».
— Тетя, мы умерли?
— Нет!
— ДА!
— А ну иди сюда, малыш.
Я обняла ребенка, словно он был самым дорогим сокровищем в мире. Я чувствовала, как в его груди бьется сердце. От пшеничных волос пахло солнцем.
— Мы живее всех живых. Я тебе снюсь. А проснешься ты здоровым.
— Тетя?
— Ай?
— Ты ангел?
— Нет, милый, я просто мимо проходила, смотрю — какой чудесный мальчик спит, дай ка я ему приснюсь!
— Это хорошо, что ты пришла в мой сон. Обычно другая тетя приходит, злая.
— Расскажи!
Щека мальчика задергалась — он готов был разреветься.
— Гриша, не плачь. Теперь нас двое, я помогу!
— Она приходит до первых петухов, перед рассветом. Приходит и начинает меня жрать. А я лежу не могу пошевелиться. Сначала она жрала ногу, потом живот, а теперь — сердце.
Ребенок все же заплакал и мне пришлось прижать его крепче, успокаивая.
— И ТЕБЯ СОЖРУ! ДУРА! СПАСИБО, ЧТО ПРИВЕЛ МНЕ ОБЕД! — Подавишься!
— Она здесь, тетя, она здесь!
— Не бойся. — Выходи, давай, коли штаны не обмарала! Посмотрю на храбрицу, что ребенка вздумала изводить! Меня теперь изводи!
Воздух вокруг начал сгущаться, обретая форму. И тут я почувствовала его. Запах, преследовавший меня в кошмарах. Нестерпимую вонь из подполья Раиного дома.
Перед нами появилась согбенная фигура в черном балахоне. Она начала распрямляться, увеличиваться.
— Раиса?
— Бабка твоя идиеткой была, лезла, куда не звали, и ты такая же.
— Ты бы хоть духи сменила, что-ли. А то так и пахнешь дохлой козлятиной.