Тамсин глядит на меня через стол:
— С кем ты говорила?
— Ни с кем, — поспешно отвечаю я. — Знаю только то, что писали в новостях.
— Тебе этого недостаточно?
Я краснею, смутившись от внезапной перемены атмосферы; температура словно упала градусов на десять.
— Я просто пытаюсь понять, какой она была, — отвечаю я, надеясь вернуть непринужденность. — Ева упоминала, что она была довольно интересным человеком и организовала вашу группу по йоге. У нее были увлечения?
Не сработало.
— Какая теперь разница? — холодно начинает Тамсин. — Это уже не имеет значения.
Ненавижу приплетать свою сестру, но сейчас другого выхода нет. Я отодвигаю стул, и Ева беспокойно поднимает на меня глаза.
— Все в порядке, — говорю я. — Иду за клубникой. И тарелки заодно унесу.
В кухне я разбираюсь с тарелками, достаю клубнику из холодильника и снимаю с дверцы фотографию Нины.
— Ева говорила о моей сестре? — спрашиваю я у Тамсин, поставив перед ней клубнику и усаживаясь на место.
Тамсин ерзает на стуле.
— Да, говорила. Мне жаль.
— Вот она. — Я протягиваю фотографию.
Мэри тянется за снимком, берет его.
— Красивая.
— Можно посмотреть? — спрашивает Ева. Смотрит на фото, потом переводит взгляд на меня: — У нее глаза как у тебя.
— Да. — Я поворачиваюсь к Тамсин и Мэри: — Ева, наверное, говорила, что мою сестру звали Ниной. Я знаю, что это глупо, но с тех пор, как она умерла, мне необходимо знать все о других Нинах.
— Ничего глупого, — отвечает Мэри и улыбается. — Не знаю, как твоя Нина, а наша любила фотографировать неожиданно. Иногда бывало неприятно, потому что она заставала тебя в неудачный момент — за едой, например, с открытым ртом или когда жуешь.
— Или когда слишком много выпил и у тебя уже мутный взгляд и красный нос, — говорит Ева, изображая этот самый взгляд, и я смеюсь.
— Но хорошие фотографии она тоже делала. — Мэри смотрит через стол на Тамсин. — Моих детей, например, и твоих тоже, да, Тамсин?
— Да. — К моему смятению, глаза Тамсин наполняются слезами. — Я все еще тоскую по ней.
— Прости, — виновато говорю я. — Не следовало тебя о ней расспрашивать. Просто мне хочется — ну, не знаю, — сделать ее реальной, почувствовать, какой она была. Вдруг это поможет мне решить, оставаться тут или нет?
Тамсин тянется за салфеткой и сморкается.
— Надеюсь, ты останешься. Хорошо, что в доме опять кто-то живет и он не стоит как мавзолей.
— Спасибо! — Я оживаю, потому что ее слова прозвучали очень искренне.
— Ева говорила, ты узнала об убийстве от журналиста? — продолжает Тамсин.
— Да, все так.
Она берет сумку и, порывшись в ней, достает новую пачку салфеток.