Первое кругосветное путешествие на велосипеде: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В Огаллала, которая не далее чем несколько лет назад была, главным образом, пунктом сбора ковбоев, теперь три слагаемых - «участки поселенцев», «участки под вырубку леса» и «самозахват» характеризуют эти места. "Платт 'захирел' с тех пор как верзилы из Индианы начали заселяться сюда" – с виноватым видом констатировал загорелый ковбой возле обеденного стола в отеле. И, со своей точки зрения, он прав.

Проведя следующую ночь в убежище поселенцев, на слиянии Северной и Южной Платт, утром я проезжал близ домашнего ранчо Баффало Билла (место, где хозяин ранчо проживает лично, называется "домашним ранчо", что отлично от того, где хозяйничают управляющие), дом и бытовые удобства которого считаются самыми лучшими в Западной Небраске.

Пообедав в городе Норт-Платт, я пересёк вполне добротный мост для фургонов,перекинутый над набухшим жёлтым потоком чуть ниже слияния северного и южного притоков и просто следовал на восток вдоль Платт. Брэди Айленд я достиг к ночи. Тут я столкнулся с чрезвычайными трудностями добывания ужина. Четыре семейства, представляющие собой трудовые силы Юнион Пасифик в этом районе, живут в отдельных домах и составляют население Брэди Айленд. «Все наши люди только поправляются от скарлатины» - таков был ответ на мою первую просьбу. «Пирисилентсы зафатили сат на остраве, и мы не емеем даж крохи выпичиннаво хлеба» - сказал босой малец у дома номер два. «Не у старухи на другой староне, где соседский и там нету харчевни со жратвой, сварганенной в лачуге» - так отвечал хозяин из номера три, сидевший на пороге, энергично пыхтя в чиллум (глиняное приспособление для курения конопли). «Мы все к Норд Блат припыфшие с физитам и курым трафу пассади тафо тома и ниччифо не хоттофим» - подытожили удручающую ситуацию у четвёртого дома.

Я колебался между тем чтобы где-нибудь остановиться без ужина на ночь, либо мчать дальше сквозь тьму, когда: «Мне плевать, па! это стыд путник прийти сюда, где живут четыре семьи, и быть вынужденным уйти прочь без ужина» - донеслось до моих ушей музыкальным, дрожащим голосом. Это выздоравливающая дочь дома номер один героически боролась за мою просьбу, и была настолько убедительна, что её «па» вышел и вопреки моим протестам настоял на том, чтобы стол был накрыт лучшим, что они приготовили. Поселения теперь стали появляться часто; случайно передо мной вырастали рощи молодых тополей, представляющих лесные ресурсы, и размещение в секционном доме железнодорожников стало делом из прошлого.

У Уиллоу Айленд я решил поразвлечься, наступая на разъярённую гремучую змею, и в мгновенье её смертельные ядовитые зубы вцепились в одну из толстых холщовых гамаш, что были на моих ногах. А будь мои грациозные икры упакованы лишь в велосипедные чулки, ближайшие три недели я бы развлекал себя видом распухшей ноги, хотя в наши дни и есть определённая опасность быть «смертельно укушенным» по благосклонности гремучей змеи. Панацеей от этого недуга является щедрая доза виски, принятая как можно скорее после того как ужален; и виски – одно из самых доступных средств, что можно раздобыть повсеместно на Диком Западе. Давая «Его Змейшеству» понять, что я скорее готов избавиться от него, чем потакать его «добрым намерениям», я разрядил в него свой «баркер» (марка револьвера) и быстро превратил его в «змея-паиньку». Ведь если говорят: «единственный хороший Индеец – мёртвый Индеец» - точно такая же лаконичная ремарка применима и более чем уместна к неистовой и смертельно опасной гремучей змее.

Поскольку я продвигался на восток, обложенные дёрном дома и лачуги стали встречаться реже. Но теперь изредка стали появляться здания сельских школ, чтобы напомнить мне, что я проезжаю по цивилизованной местности. Гравийные участки сменились проезжими дорогами на всём протяжении вдоль Платт. Часто мне приходилось аккуратно вилять вдоль узкого промежутка между двумя зияющими колеями над поверхностью -какой угодно, но отнюдь не ровной. Я полагаю этот день можно считать успешным, не добавившим одной или более глав к моему долгому и полному событий списку приключений. Разве что я был красиво опрокинут шквалом ветра, который застал меня и велосипед врасплох и попросту сдул нас.

Восточнее Плум Крик мне выпала большая доля путных дорог, но это по-прежнему были не более чем видавшие виды временные колеи повозок в прериях. Когда упряжки встречаются по пути на запад, одним приходится уступать, а другим объезжать, чтобы разойтись. Без сомнений, скорее ошибочное представление о возможностях велосипедиста а не грубость, заставило эти западных погонщиков предать забвению заповедь: «блаженнее давать, нежели принимать». Если невежество - есть счастье, то группа, что я встретил этим днём, должно быть, заключает в себе счастливейшее свойство безжалостности из существующих. Рядом с Элм Крик я повстречал караван повозок с переселенцами, чьи вожатые отказались признать моё право на одну из двух колей, и в ответ на мои усилия катить по грубому дёрну я был награждён позорным падением и ударом головой. Дюжина веснушчатых арканзаских лиц глядели за моими движениями с нескрываемым удивлением. Когда же мой шлем-иноземец свалился с головы и покатился по прерии, эти лица – все как одно – преобразились в обширный оскал зубов, а скрипучий женский голос из ближайшего вагона пропищал: «Ла мэ! то точно хитрый способ движущейся машины, но, если они таким способом останавливаются, удивительно как они не переломают все чёртовы кости в ихнем теле.»

В этих местах все сорта людей смешиваются без разбора.Вскоре после данного инцидента мне наперерез бежали через прерии двое молодых людей из полу-землянки. Они оказались выпускники колледжа из «центра цивилизации» - Бостона, которые укоренились тут на просторах Небраски, предпочтя свободную независимую жизнь фермеров Запада заключению за рабочим столом Востока. В велосипедном отношении, они были более просвещены, чем я сам, и, узнав о моём путешествии, находились тут на страже, предполагая что я поеду этим путём.

У Карни Джанкшн дороги превосходны, и всё остальное вполне приемлимо. Однако спустя час езды от этого места я был потрясён возмутительным поведением непоседливого и крикливого телёнка мула, брошенного в одиночестве на пастбище, и ,предположительно, недавно отнятого от вымени. Он явно спутал живописную комбинацию человека и машины со своей мамкой, так что, видя наше приближение, он изобразил страждуще-озабоченное выражение, поднял немузыкальный отвратительный вопль и принялся перепрыгивать через забор. Он гнался вдоль всей изгороди и когда доскакал конца и осознал, что я удаляюсь от него, возможно навсегда, выругался полный горя и страха, и, опрометью ломанулся через ограду и понёсся по дороге, наполняя воздух немелодичными звуками своей душераздирающей песни. Дорога была превосходной на этом участке, и он живо мчался за мной. Когда я выдохся, он в конце концов догнал меня и потрусил сзади, совершенно довольный.

К востоку от Карни домишки из дёрна больше не появлялись, да и в целом, улучшения качества жизни ощущались во всём. У Вуд Ривер я «отвесил поклон» первому участку полноценного леса, встреченного мной с тех пор, как покинул горы. Это означало, что я постепенно двигаюсь вперед, оставляя позади обширные безлесные равнины.

Проезжая через Гранд Айленд, Сентрал Сити и другие города, я кинул якорь субботним вечером 14 Июня в Дункане – поселении Полакеров – порядочном кругу народа, представители которого всесторонне понимали особенности пищеварения велосипедиста, однако не понимали ничего, что касается использования данного механизма.

Следующим утром, отправившись в путь, я отметил для себя, что дороги стали лучше. После пересечения Лоуп Ривер и проезда через Колумбус, около 11 утра я остановился во дворе деревенской школы рядом со сборищем фермеров, праздно шатающихся в ожидании прибытия священника, который должен начать встречу. Будучи в их распоряжении, я ответил на сорок вопросов или около того, до тех пор пока не прибыл благочестивый пастырь и, спустившись со своей клячи, он пошёл вперёд и присоединился к беседе. Святой отец порекомендовал мне остаться и послушать проповедь. Когда я стал умолять простить и отпустить меня, потому что я намереваюсь продвигаться далее, пока погода благоприятна, Владыко торжественно предостерег меня от нарушения священного отдохновения, следуя дальше, чем предписано «расстоянием субботнего пути».

В Фримонт я сказал «прощай» Платт – она поворачивает на юг и образует слияние с рекой Миссури у Платтсмута – и следую старой военной дорогой через долину Элкхорн по направлению в Омаху. Словосочетание «Военная дорога» звучит как музыка для велосипедиста, вызывая ассоциации с поддерживаемой в превосходном порядке высокосортной магистралью; но эта особая армейская дорога между Фремонтом и Омахой не способна пробудить каких бы то ни было блаженных чувств в наше время, так как её можно сравнить с достаточно протяжённой грязной канавой. Её назвали военной дорогой просто оттого, что в свою бытность служила путём следования вооружённых сил и товарных обозов для западных фортов.

За день, проведённый в Омахе, я добился разрешения катить своё колёсо по мосту Юнион Пасифик между Омахой и Каунсил-Блафс, что соединяет берега реки Миссури – «Большой мутной реки», по направлению к которой я так долго шёл. Я отвесил поклон Небраске и перебрался в Айову. Прежде я пренебрегал упоминаниями о чрезвычайно жаркой погоде (с которой вынужден был теперь считаться) из-за моей неспособности констатировать объективные реальные факты. Но в этот день пока я обедал в фермерском доме, а велосипед дожидался меня у забора, солнце безжалостно отклеило покрышку. Покрышка упорно не хотела надеваться, заставляя меня заниматься лишней гимнастикой.

Мой опыт первого дня в великом «штате Соколиного Глаза» (прозвище штата Айова) говорит красноречивее всяких слов о гостеприимстве людей, так как имело место соперничество между двумя соседями – фермерами за право угостить меня обедом. Компромисс был найден, и я должен был отобедать у одного и «отдохнуть» в вишнёвом саду затем у другого, к коему счастливому консенсусу я, разумеется, не выразил возражений. В разительном контрасте к этому дружелюбному жесту стоит моё собственное беспардонное поведение тем же вечером в беседе с почтенным старым фермером.

- Я вижу – вы делаете заметки. Я предполагаю – раз вы путешествуете – наверное ведёте каталог зерновых культур?– сказал старик.

- Конечно же я больше делаю заметок касательно зерновых культур, чем обо всём остальном, я сам прирождённый земледелец.

- Хорошо – продолжал фермер – Вот здесь, где мы находимся, округ Карсон.

- Ах! В самом деле, это выходит, что я, наконец, добрался до поселения Карсон!

- Если вы уже слышали ранее об округе, тогда это он!

- Слышал о нём! Боже правый, об округе Карсон все разговоры в Скалистых горах. Факт – он известен во всём мире как знаменитейшая житница Айовы!

Такое поведение, я признаю, в высшей степени непростителено. Однако, за это следует винить мой образ жизни. Ведь долгая езда и есть причина избыточной весёлости, и, надо сказать, когда оживлённое настроение бьёт ключом –ответственен за это велосипед. Так убедительно этот последний аргумент внедрился в меня, что, обменявшись рукопожатием с фермером и поздравив его с его редким везеньем в принадлежности к округу Карсон, я сел на велосипед и, едва ли не сияя, покатил по длинному крутому подъёму, ведущему к мосту через реку Нишнаботна стремительным темпом. Однако машина «лягалась» в ответ на такое обращение, и на полпути велосипед угодил в брешь и отвесил мне такой пинок, что я полетел кувырком. И когда я наконец столкнулся с грунтом, он безжалостно навалился на мои рёбра до того как разрешил мне встать.

«Изменчивость» - это слово лучше всего подходит как эпитет дорог Айовы. За семьдесят пять миль следования строго на восток от Омахи поверхность прерий была словно тяжёлая Атлантическая зыбь, и каждый свой день я проезжал через дюжину чередующихся отрезков грязной и пыльной дороги. Подобно гигантской лейке, тучи ходили вдоль и поперёк над этим огромным благодатным регионом Запада, который представляет собой плодородную ферму протяжённостью от Миссури до Миссисипи.

Я проезжал Де-Мойн. В этот день грязь и жаркая грозовая погода сопровождали меня по дорогам центральной Айовы. Ещё больше меня разозлил вопрос «Почему бы тебе не ехать?» Это поинтересовался один соломоноподобный тип "Что, железнодорожная компания не разрешила тебе ехать по рельсу?" В сознании этого умника нет сомнения в том, что велосипедист способен ехать по двухдюймовому рельсу. Но его отзывчивое сердце относится с живейшим участием к тому, что лишённая благородства «компания» может наложить запрет на такое передвижение по своей собственности. Я с опаской проезжал через Гринэлл – город который был сильно разорён и разрушен ураганом в 1882 году. Остановился я в Виктор, где встретил жителей, с большим энтузиазмом относившихся к плану строительства нового учреждения, которое, по их мнению, станет еженощно взимать штрафы с сортировщиков, работающих на близлежащей железной дороге, и приходящих в городишко «куражиться» до утра.

«Что это за место?» - я поинтересовался по прибытии в причудливо выглядевший городишко в двадцати пяти милях западнее Айова-Сити.

"Это Южная Амана, один из городов общества Амана" – так ответил человек. Общество Амана возникло из необходимости стать этнической коммуной немцев, насчитывающей 15000 душ и владеющей 50000 акров отборных земель в полном составе, с шерстяными мануфактурами, четырьмя небольшими городишками, и с наилучшей репутацией во всей округе. Всё в общей собственности и даже покидая общину, индивид берёт с собой лишь тот набор, с которым он был принят туда. Бытовые отношения обычны как везде и, пока не нашлось тщеславных персон, которые не удовлетворялись бы жизнью здесь.

Медлительные, простоватые, не изменяющие своему привычному укладу люди,составляющие общество, кажутся вполне довольными своим жребием. Взможно, они даже счастливее в целом, нежели среднестатистический человек извне. Я остался тут на ужин и осмотрелся.

Люди, постройки, язык, еда, всё, в точности как если бы это было собрано и перенесено без изменений из какого-то деревенского округа Германии сюда в Айову.

«Wie gehts»(как дела), проезжая мимо, дерзнул я обратиться к паре пышных, розовощёких девиц в привлекающем своей оригинальностью старомодном наряде немецких крестьянок.