Первое кругосветное путешествие на велосипеде. Книга первая. От Сан-Франциско до Тегерана.: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Я покатил дальше по долине Гумбольдта то по гладкой и ровной известняковой дороге, то рабски толкая велосипед по глубоким пескам. Гумбольдт окружают десятки заснеженых вершин. А вдоль долины - серные шахты и снова горячие источники. Всё здесь, особенно последний факт, указывало, что я попал в место, где, как предполагают в народе, совершенно неудобный и жаркий климат.

Я вспоминаю станцию, рядом с которой я совершенно бессмысленно выстрелил в абсолютно безвредного барсука. Он всего лишь с любопытством вылез из своей норки посмотреть на меня. Вид его смерти был настолько пронзительный, что мне до сих пор неловко за этот выстрел и я очень извиняюсь за это. Выйдя с Милл Сити (Mill City) на следующее утро, я заблудился и оказался возле маленького шахтёрского лагеря среди гор к югу от железной дороги. Чтобы вернуться на маршрут, я попытался срезать по полыни, но залез в какой-то кустарник, густой и высокий настолько, что велосипед мне пришлось нести на себе.

В три часа пополудни я вышел к железной дороге. В китайском двухэтажном доме я нашёл одинокого жителя Поднебесной. Не имея никакой пищи и питья с шести утра, я обращаюсь к китайцу Джону с самой обворожительной улыбкой с надеждой удовлетворить свой гастрономический интерес. Однако, к моим улыбкам Джон остаётся безучастным.

«Джон, не могли бы Вы мне дать что-нибудь поесть?» - «Нет... Я тебя не понимай, нет китайся еды, ничего нет еды, не готовить лиис китаис». Звучит убедительно, но я не был готов сдаться так легко. Нет ничего более привлекательного для китайских миндалевидных глаз, чем блеск серебряного доллара. Разве может блеск серебра сравниться с тусклой поверхностью пары пятицентовиков. И мелодичный звон серебряных монет — чин-чин — звучит для неромантичного китайского уха лучше, чем все мелодии на свете. «Джон, я Вам дам пару монет, если Вы найдёте мне что-нибудь поесть». Маленькие чёрные глазки китайца сами становятся, как две блестящие монеты, и в них загорается коммерческий огонёк. «Вха... вы монеты позалуста, я дать поесть. Блины будем делать, позалуста». Да! Блины будем делать! Начинай! Видения аппетитных блинов с патокой возникают в моём искаженном голодом сознании и я жду на улице, пока мне их вынесут. Через десять минут Джон подзывает меня и передает мне на белой жестянке странную бесформенную массу вещества, похожего на шпатлевку. «Меликан план-сае», - и китаец торжественно ставит передо мной коробку. И протягивает жирную ладошку для монет. Насколько ты должен быть голоден, мой читатель, чтобы выбрать или это или ничего?! Это просто кусок теста из муки и воды, перемешанный и едва разогретый. Я прошу патоки, но он не знает, что это такое. Я прошу сиропа, он какое-то время думает , что же это может быть, и затем приносит мне банку китайского жидкого кетчупа, пахнущего, как вонючий сыр с плесенью. Я прошу унести, боясь, что мой организм может отреагировать на него весьма болезненно. Китаец делает мне холодный чай, вполне ароматный и приятный на вкус и с ним я, наконец-то, смог проглотить этот «меликан план-сае». Это была самая плохая еда за пятьдесят центов, о которой я когда-либо слышал.

На ночь я останавливаюсь в местечке Уиннемакка (Winnemucca), округ Гумбольдт. Это довольно большой, 1200 жителей, городок. «Что желает йер?» - это первое, что услышал я в гостинице и «Не желает ли йер взять бутылку виски с собой?» - это последние слова, с которыми меня провожают утром на выходе. В Уиннемакке есть пайюты и лагерь пайютов. Утром по дороге я встречаю бравого наездника верхом на лошади и некоторое время он соревнуется с моим велосипедом. Я показываю ему, как садиться на велосипед и как им управлять, и приглашаю его попробовать, он соглашается, но делает слишком резкое движение и переворачивается через руль. Велосипед оказывается на нём. Это удовлетворяет его любопытство, и больше пробовать он не решается. Я предлагаю ему поменять мустанга на велосипед, он улыбается и качает головой. Дорога в этих краях песчаная и сложная. Поэтому я проезжаю совсем немного. Недалеко протекает река с богатыми лугами в пойме, но луга по мере продвижения на восток исчезают. Русло реки становится сухим. В двадцати милях от Уиннемакка железная дорога уходит в узкий каньон между гор, а мой путь пролегает через вершину. Это очень крутой подъем к истоку реки, но с вершины открывается захватывающий вид на окружающую местность. Река Гумбольдт не самый красивый поток. Большей частью она извивается среди полей полыни или её русло прячется в низких безжизненных песчаных холмах. Но расстояние придает очарование и с вершины перевала даже Гумбольдт выглядит красиво. Солнечный свет, падая на его воды, придает им сверкающий блеск и хорошо видны змеиные изгибы русла вдоль серо-зелёных полынных пространств, перемежаемых редкими деревьями и зелёными пятнами жёсткой горной травы, самовольно вторгающейся в царство полыни.

В тех краях я познакомился с удивительным животным — не то ящерицей, не то жабой, она сидела в расщелине среди скал. Это животное отличалось от всего, что я видел до сих пор. Вокруг шеи и по всему телу, но в гораздо меньшей степени, были расположены маленькие рога, как выступы, которые придавали малышу весьма своеобразный вид. Ах, я знаю кто это! Я слышал о нём и видел его изображение в книгах. Это прикей (Prickey), знаменитая рогатая ящерица Невады. Это единственное место, где я её встретил. Очень интересное существо, больше ящерица, чем лягушка, совершенно безвредное, с маленькими глазками-бусинками.

Известняковые плиты тут в изобилии и мне легко едется на велосипеде на восток Айрон Пойнта (Iron Point). До наступления темноты я оказываюсь рядом с каким-то каменным домом.

«Да, думаю, что мы можем дать Вам еды, но она будет холодная», - так мне там ответили на мою просьбу об ужине. В последние дни я больше беспокоюсь о количестве еды, нежели о качестве. И холодный ужин не вызывал у меня никаких отрицательных эмоций. В те дни я бы предпочёл четыре фунта хлеба и плечо барашка, чем всякие изысканные яства, если они в меньшем количестве. Меня накормили, но в ночлеге отказали. «Мы не отель», - и в этом они были правы, даже если в радиусе двадцати миль нет другого ночлега.

«Недалеко есть пустой китайский дом. Можете остановиться там, если не боитесь призраков». И перед мои носом захлопнули дверь, оставив меня посреди тёмной, бесплодной равнины. Неделю назад дом, на который мне указали, занимала бригада китайских железнодорожных рабочих, но между ними произошла ссора и затем трагические события, которые привели к смерти от отравления двоих, а третьего едва смогли откачать. Китайцы очень суеверны и, конечно, никто из них после этого не остался ни жить в этом доме, ни даже работать на этом участке. Не могу сказать, что души умерших китайцев — приятная компания, но они оказались сейчас гостеприимнее живых белых. Я зашел в дом, где совсем недавно почили два уроженца Поднебесной и, несмотря на сомнительные раздумья, практически сразу погрузился в страну грёз. Однако, к полуночи я проснулся от жуткого холода. Близость к снежным горам может сделать ночь невыносимо холодной даже в разгар лета. Я тщетно пытался согреться и снова задремать, но стало ещё холоднее и к двум часам я уже не мог терпеть этот холод. Я встал и поехал в Батл-Маунтин ( Battle-Moutain), что в двадцати милях отсюда.

Луна поднялась, она была примерно в третьей четверти. И, выйдя из этого жуткого дома, едва ли можно было ожидать более красивое зрелище. Только тот, кто бывал в этом гористом регионе, может иметь хоть малейшее представление о такой чудесной лунной ночи. Было светло, как днём, и можно было ехать вполне хорошо там, где для этого была пригодна дорога. Свет бледной луны наполнял долину мягким серебристым светом от края до края. Пики заснеженных гор вырисовывались на фоне неба всеми оттенками белого цвета. Тишина нарушалась лишь далёким тявканьем стаи койотов и каким-то неземным криком какой-то птицы или животного, доносившегося невесть откуда. Великолепная картина, поэма, чудесный сон, который полностью мне компенсировал неудобства последнего часа. Эти прекрасные сцены рождали внутри меня вдохновение, я стал сочинять поэму «Лунный свет в Скалистых горах». И когда-нибудь мир её услышит и придёт в восторг!

В нескольких милях пути от китайского дома я проезжал мимо группы индейцев, разбивших лагерь. Они сидели на корточках вокруг тлеющих углей полыни и дремали. Я ехал медленно и осторожно по дороге, которая здесь была вполне пригодна для езды. Я тихо проехал и представил, что они подумали, увидев странного человека на странном агрегате, таинственно проплывшего мимо них и растворившегося в лунном свете.

Из Батл-Маунтина мой путь пролёг по известняковым расщелинам через десятки небольших потоков, питающих Гумбольдт. Многие из них достаточно узки, чтобы их перепрыгнуть, но не с велосипедом на плече. Я устал разуваться перед каждым ручьём и придумал удобный способ преодоления их. Я загонял велосипед на середину ручья, а потом, опираясь руками на седло и руль, перепрыгивал через ручей и вытаскивал велосипед. Чего только не придумаешь при необходимости. Изобретатель двухколёсного «существа» вряд ли предполагал, что этот механизм будет кто-то использовать как шест для прыжков.

В двадцати пяти милях от Батл-Маунтина долина Гумбольдта расширяется в равнину огромного размера, через которую река извивается огромными змеиными кольцами, растекается рукавами, которые, в свою очередь, вновь извиваются кольцами. Всё это образует невероятный лабиринт, который перемежается зарослями ивы и практически непроходимого тростника. В этих местах, вдали от человека, нашли себе приют многочисленные стаи пеликанов. Я следую вдоль более-менее проходимой тропы до тех пор, пока не оказываюсь в излучине в виде кривой подковы, и единственный способ выйти отсюда посуху — это пройти по моим же следам на несколько миль назад. Я, естественно, не горю желанием возвращаться. С моей стороны к берегу прибило части изгороди, которые принесла сюда река из деревни Бе-О-Уа-Ве (Be-o-wa-we), что выше по течению. Мне пришла мысль, что если я из них сделаю плот для велосипеда, то вполне смогу переправиться через реку, которая всего-то не больше 30 ярдов шириной. Велосипед едва удержался от погружения, но я вполне успешно смог переправиться. Деревня Бе-О-Уа-Ве полна ковбоев, которые готовятся к традиционным весенним загонам скота. Белые, индейцы, мексиканцы — они представляют пёструю, шумную толпу. Они выглядят очень дикими со своими чапарейос из медвежих шкур и другими полуцивилизованными атрибутами, скачущие галопом туда-сюда по деревне.

«Я очень бы рад, но у меня совсем нет времени», - несколько лукавя, отвечал я на многочисленные предложения «повеселиться». Короче говоря, главное для ковбоя - быть вечно весёлым и пьяным. А я и мой велосипед выглядят здесь несколько подозрительно. Поэтому, поулыбавшись, пообщавшись с наиболее активными и продемонстрировав чудеса умения езды на колёсах, я решил, что целесообразнее не останавливаться здесь и заспешил вверх по долине.

В трех милях от Бе-О-Уа-Ве, на утёсе у обочины дороги, видна знаменитая «Девичья могила», с которой связана романтическая история. Когда-то давно первые эмигранты расположились рядом с Гревелли Форт (Gravelly Fort), ожидая, когда вода спадёт и они смогут переправиться через реку. Одна девушка из этой компании заболела и умерла. Её похоронили и положили грубую доску, чтобы отметить место могилы. Годы спустя, когда здесь начали строить железную дорогу, строители обнаружили эту одинокую доску на унылой вершине холма. Они сложили вокруг могилы каменную стену, чтобы к ней не могли пробраться вездесущие койоты, а позже какой-то начальник велел поставить большой белый крест, который и стоит сейчас в виду железной дороги. С одной стороны креста выбили простую надпись «Девичья могила», а с другой имя этой девушки — Люсинда Дункан. Оставив велосипед на обочине, я вскарабкался к памятному месту. Теперь вокруг первой могилы располагалась ещё дюжина других могил. Люди Бе-О-Уа-Ве и окрестностей выбирали это романтическое место, чтобы похоронить своих друзей и любимых. Во второй половине дня я продолжил следовать по реке, но она уходила в каньон и я предпочёл кружной путь по горам. На скалах, образующих этот каньон, на довольно большой высоте были явные знаки того, насколько здесь поднималась вода. Однако, в настоящее время река в каньоне была практически пересохшей. Считается, что когда-то давно к востоку от нынешнего Ред Пейдж (Red Parge) и через всю долину Бе-О-Уа-Ве простиралось озеро, но вода однажды пробила массивный барьер и ушла в каньон, по которому я сейчас сокращал свой путь. И лишь массивные скалы со следами, выточенными водой, остались немыми свидетелями тех времён. В наши дни, после обильных дождей в горах, этот каньон со скалистыми и мрачными башнями-стенами по обе стороны наполнялся водой. И картина менялась. Вялый ручеёк просыпался от спячки и внезапно превращался в яростный бурный поток, в разъярённого монстра, который с гулким рёвом тащит огромные острые камни. Вот и сейчас дождь грозился начаться не позднее, чем через пару часов. Я уже слышал первые раскаты грома. Каждую расщелину уже заполняло эхо страшных раскатов, словно на дне каньона ворчал просыпающийся монстр. Яркие чудовищные зигзаги прорезали огромную тучу. Чёрные небеса опустились до самых вершин скал, которые вспыхивали электрическим светом при каждом ударе молний. И вот уже первые крупные капли упали на землю. Вместе со своими грозными союзниками дождь усиливался. И, наконец, дождь с крупным градом пролился сплошной стеной. Я едва успел укрыться под навесом скалы. Переждав дождь, к четырём часам я достиг Пелисайда (Pelisade) - деревеньки с железнодорожной станцией, находящейся в самом романтическом месте, какое только можно было представить. Огромные скальные стены укрывали деревню так, как будто сохранить её от всякого зла было их главной миссией. Очевидно, эти скалы когда-то были расколоты землетрясением, потому что две стены по очертаниям явно составляли когда-то единое целое. На стене были видны входы в пещеры, похожие на лица. Одна из пещер, наиболее заметная, получила название Мэгги Бауэр. Прекрасная юная шотландка когда то давным-давно со своими родителями задержалась на дне каньона и была унесена потоком реки. Эта история напоминала о том, что даже бесконечная романтика и красота этого славного места может уживаться со злом.

Я держу путь в Карлин (Carlin). Черная, как смоль, темнота наступает раньше, чем я успеваю покинуть каньон. Далее ущелье расширяется и плотный подлесок теперь разделяет дорогу и реку. Я вижу, как из кустов в меня всматриваются два фосфоресцирующих шарика. Как две миниатюрных луны, они следят за мной. Интересно, что это за животное? Я катился через тьму с револьвером в руке, готовый отразить атаку. Наверное, это пума. Их множество в этой части штата Невада.

В Карлин я приехал очень поздно. Местные «пацаны» очень хотели увидеть, как ездит велосипед. Здесь нет другого пригодного места, и я устроил маленькое представление прямо в баре гостиницы вокруг столов, почти скальпируя себя горячей бронзовой люстрой. Тут следует пояснить, что моё цирковое выступление сразу после прибытия произошло оттого, что я подозревал не самый добрый настрой по отношению ко мне. А как известно - «тот, кто смеётся над пацанами, смеётся последний раз». Этот небольшой пробег завершил мои сегодняшние сорок миль, которые я обязал сам себя проезжать каждый погожий день.

Ещё до восхода солнца я вновь катил вдоль железной дороги по пятимильному Кэнону (Canon). Это ещё один разлом из череды многочисленных горных цепей, которые пересекают эту часть штата Невада во всех направлениях, известные под общим названием «Горы Гумбольдта». Здесь со мной произошло невероятное приключение. Я катил вдоль каньона и, обогнув выступ горы, увидел жётло-коричневую пуму. Она бежала рысью впереди, не более, чем в ста ярдах от меня. Пума не видела меня и совершенно не обращала внимания на моё присутствие. Не в силах сопротивляться искушению, я выстрелил в зверя. Конечно, я промахнулся. Всё-таки я стрелял из револьвера типа «бульдог» со ста ярдов. Я ожидал, что выстрел напугает зверя и он убежит, но он повернулся ко мне, вмиг оказался совсем рядом, и приготовился к прыжку. Голова пумы была прижата к земле, круглые глаза горели огнём, а хвост ходил из стороны в сторону. Зверь выглядел диким и опасным. Прячась за велосипедом, я вновь выстрелил. В девяти из десяти случаев, в такой ситуации человек выстрелит выше цели. Я старался избежать этого и выстрелил слишком низко. Пуля попала в землю и выбила столб песка и камней в морду зверя. Возможно, песок попал пуме в глаза, зверь замотал головой, а затем вскочил и скрылся в кустах. Во всё время, что я проезжал по Неваде, не было дня, чтобы мне не приходилось стрелять, рискуя грохнуться с велосипеда. Единственное, чего я хотел добиться выстрелами, чтобы животные не приближались ко мне менее, чем на пару сотен ярдов.

В Элко (Elko) я останавливаюсь на обед. Там я познакомился с человеком с забавным прозвищем Пьяница Билл. Он был, наверное, самым огромным человеком, которого я когда-либо встречал. Он узнал, что я собираюсь объехать на велосипеде вокруг света и принялся рассуждать о тех пустяковых препятствиях, которые мне нужно будет преодолеть: « Есть небольшая возвышенность в Шерман (Sherman). Тебе там надо будет подняться. И ещё совсем маленькая в Оллегхейнисе (Alleghanies). И всё уравняет спуск к Атлантике. Конечно, тебе нужно будет взять лодку, чтобы перескочить через «лягушачье болото» . Ну, а Европа в основном ровная, как и Азия, ну кроме Гималаев, но их ты легко проскочишь, если поработаешь. И, говорят, совсем нет гор в Китае». Несомненно, Пьяница Билл имел ответ на любой вопрос и позволял себе давать жизненные советы разным недоумкам. В своём воображении он видел велосипедиста неким кентавром, парящим как птица-феникс над странами и континентами. И он совершенно игнорировал песчаные пустыни, переправы через стремнины, и даже такой пустяк, как океаны. Его лишь несколько смущали горы. Очевидно, что ни один разумный человек не стал бы следовать советам всезнайки Пьяницы Билла.

Большая часть долины реки Гумбольдта, вдоль которой следует моя дорога, залита водой. Талые потоки стекали со склонов горы Руби Рандж (Ruby Range), вид на которую теперь открывался с юго-востока. К востоку от Осино-каньона (Osino), где Норт Фок (North Fork) приходит с севера и сливается с основным потоком Гумбольдта, есть большой участок заболоченной земли, на которой живут большие стаи уток и гусей. Я вволю настрелялся по этим птицам.

Вечером, когда я писал эти заметки в комнате, примыкающей к бару в Холлек (Halleck) , я подслушал пьяный разговор местных солдат. Один из них сообщал своим товарищам, что сорок пять миль в час (больше 70 км/ч) - совершенно обыкновенная скорость для путешествия на велосипеде. Постепенно я приближался к истоку Гумбольдта, а в городе Уэльс (Wells) я попрощаюсь с ним навсегда. Уэльсом также называется и группа источников, находящихся недалеко от города. Должно быть, это потухшие вулканы, кратеры которых заполнены водой. Исследователи говорят, что пока так никто не узнал, есть ли у них дно. Иногда, когда какой-нибудь зевака засмотрится на эти источники, вулкан может сыграть с ним шутку и выкинуть вверх столб пара и воды чуть ли не до Луны. Эти вулканы заполнены водой, возможно, миллионы лет. Но это ещё ничего не значит, и они вполне могут стать когда-нибудь живым сюрпризом. Я прошёл края, в которых всё удивительно. Вы можете увидеть на краю пустыни текущую воду и качающиеся на ветру деревья, а когда подойдёте ближе, то не обнаружите ничего, кроме песка. Вы подниметесь на скалу, желая обнаружить гнездо с птичьими яйцами, а найдёте следы волн и останки моллюсков. Наконец, вы смотрите в зеркало и обнаруживаете, что были светлокожим, а сейчас на вас смотрит почти чёрный человек, которого не узнала бы и родная мать.

На следующий день, когда близился выход к Моутелла Пасс (Moutella Pass) в конце хребта Гуз Крек (Goose Creek Range), я случайно посмотрел сквозь кусты полыни и можжевельника вправо. Зрелище, которое я увидел, инстинктивно заставило меня срочно искать дерево повыше, хотя, конечно, деревьев не было на много миль вокруг. Ещё я стал искать, нет ли рядом дороги получше, где я мог бы побить рекорд скорости в езде на велосипеде. В кустах можжевельника стояли на задних лапах и внимательно наблюдали за мной двое матёрых медведей. Если зверь не напал сразу, как только увидел человека, это значит, что он может и не рвётся в бой и ожидает, как поведёт себя человек. К тому же звери признают превосходство человека. Эти, кажется, испытывали страх от моего присутствия. Медведи выглядели нерешительными и позволили мне мирно продолжить свой путь. Осторожно оглядываясь, я пятился от них, пока они не оказались достаточно далеко. Наверное, мой велосипед производил на них странное впечатление - яркие, блестящие на солнце спицы, похоже, завораживали медведей, что тоже повлияло на их решение в пользу отступления.

Пожалуй, излишне добавлять, что в течение моего горного перехода я много раз видел медведей, занятых своими делами.

Более ничего интересного не происходило и к началу сумерек я уже был в Такома (Tacoma), недалеко от границы штата Юта (Utah). В этой деревне было ужасное бедствие. Это сразу чувствовалось в воздухе. В баре отеля сидели мрачные и вялые завсегдатаи. Мне они пытались предсказать все страшные беды, которые ждут меня в пути по территории Юты и Вайоминга. Меня пугали и черными комарами Солт Лейка, и страшными медведями, и затопленной дорогой в каньоне Вебер. Они также ругали и эту деревню и испытывали отвращение вообще ко всему миру. А всё потому, что в деревне Такома в тот день закончилось виски. Да, ни капли виски не осталось в Такоме. Должны были подвезти ещё вчера, но вот всё ещё не подвезли. Настроения в баре так удручили меня, что я скоро заснул на своём диване и видел совершенно странные сны, где непроходимые пустыни смешивались с прекрасными садами, через которые мне ещё предстояло проехать.

Глава 3. Через земли мормонов и по Скалистым горам.

"Великая Американская Пустыня", штат Юта – унылая на вид местность, северную границу которой я собираюсь пересечь следующим утром. Слева дорогу опоясывают безжизненные невысокие холмы; справа - настолько неприветливая равнина, что даже бесполезно выискивать хоть какой-нибудь клочок зелени и лелеять надежду на то, что где-то за её пределами есть жизнь; и над всем этим гнетущим пейзажем нависло жуткое безмолвие - безмолвие мёртвой земли - края, который покинули и животные, и растения. Над бескрайней пустыней навис густой туман, а над ним, в тридцати восьми милях отсюда, возвышается коническая вершина пика Пайлот с высотой 2500 футов над уровнем окружающей равнины. Кое-как, интервалами, удаётся проезжать вдоль этой отвратительной плоской местности, так как не попадается полностью проезжаемых участков пути, и основной стимул быть в седле - это раздражение оттого, что приходится спешиваться. Особенность преодоления пути в пустыне - это почти неутолимая жажда, которой меня изнуряет сухой солёный воздух. Я добрался до дома железнодорожников, но там никого не было; в грунте была запасена небольшая цистерна воды, кишащая комариными личинками, однако относительно чистой и прохладной. Кроме этой воды здесь абсолютно нигде не было ни капли, и она была в трёх футах под поверхностью; в то время как я склонялся над водой и пытался пить, деревянный каркас рухнул и втолкнул меня головой в воду. К счастью, объём водоёма позволил мне вынуть голову из воды, и, изрядно вымотавшись, мне, мокрому до нитки, удалось выбраться.

К трём часам пополудни я прикатил в мормонский городишко Террас. Сурового вида горожане, отмечая, что я грязно одет, делились мнением, что езда на велосипеде, должно быть, тяжёлый труд, если заставляет настолько сильно потеть в местном сухом климате. В доме железнодорожников близ Матлин меня приютил на ночлег великодушный мужчина, временно присматривающий за этим одиноким зданием, пока его жена отлучилась в Огден.

От этого дома, который находится на плоскогорье Рэд Доум, открывается более полный вид на Великую Американскую Пустыню, чем тот, который я созерцал ранее. Отсюда видны все свидетельства её прошлого, когда она была дном древнего солёного озера или внутреннего моря. Широкие просторы солончаков, которые можно издалека легко спутать с безмятежно гладкой поверхностью воды, уходят вдаль подобно мёртвому неподвижному морю насколько позволяет их разглядеть человеческое зрение, пока не сливаются с дымкой; тут и там останцы вздымают свои крепкие головы над унылой пустыней, напоминая островки над морем. Говорят, есть много фактов, подтверждающих, что эта пустыня когда-то была покрыта водами огромного внутреннего моря, и до сих пор в некоторых местах её восточных границ можно найти излишки соли. У меня была информация о многих милях гладкой, жёсткой солёной равнины, мимо которых велосипедист проскользит как птица в полёте; однако я с трудом представляю здесь в Американской Пустыне путников скользящих подобно птицам. Несколько миль к востоку от Матлин дорога взбирается на отрог хребта Рэд Доум, откуда я впервые увидел Великое Солёное Озеро, и вскоре я уже нежился в такой долгожданной купальне среди его солёных вод. Это неприятно холодное, но, с другой стороны, доставляющее удовольствие купание. Утонуть очень трудно - настолько насыщена солью эта вода. К обеду я добрался городка Кэлтон, который прежде процветал, будучи местом перевалки огромного количества грузов, направляемых в Айдахо. Большое количество огромных фургонов сгруппировано в виде ограждения, с тех пор как мулов и сухопутные караваны сменили локомотивы Северной Железной Дороги штата Юта они здесь без надобности. Пустые склады и атмосфера исчезнувшего изобилия - вот чем примечателен нынешний Кэлтон; местные жители, похоже, отражают в своём внешнем виде сущность этого городка; большинство их были владельцами транспорта, и, осознав, что их время прошло, вяло пребывают тут, в убеждении своей полной никчёмности.