Первое кругосветное путешествие на велосипеде. Книга первая. От Сан-Франциско до Тегерана.: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Всё воскресенье шел дождь, а в небольших перерывах снег, так что я был вынужден оставаться в Клиппер Гэп до утра понедельника. Работники железной дороги сказали, что зима была снежной и его столько скопилось под навесами, что едва пробивается поезд и не может быть речи, что сбоку поместится человек. Я прислушивался, но не обращал особого внимания на эти слухи, потому что у меня на этот счет было особое мнение. Утром в понедельник я отправился снова в путь по железнодорожному полотну. После двухдневного ливня это была единственная проезжая дорога.

Первое, с чем я столкнулся в дальнейшем пути- тоннель через гору был слишком узок. Изначально он был построен стандартного размера, но потом из-за угрозы обрушения стены его были укреплены и стали гораздо толще, и поезд там пролезал едва не касаясь стен. Обходить этот холм — это было что то! Каждый раз, когда я подскальзывался, я садился и сползал по этой жидкой желтой глине, только чтобы не сорваться в пропасть. Это вряд ли улучшало мой внешний вид, но, это было ни важно, так как рядом со мной не находилось ни единой живой души. Вскоре в вновь вышел к железнодорожному полотну, где получил возможность довольно быстро тащиться вверх по крутому склону в сторону снеговой линии, которую я теперь мог наблюдать сквозь изгибы гор.

Здесь довольно длинные отрезки пути можно было ехать по тем участкам, которые имели твердое покрытие, однако были и короткие участки, где покрытие пропадало и там приходилось идти. Иногда я проезжал мимо станций, где мне приходилось делать впустую круг или два, потому что там находились шахтеры, которые вообще не понимали, как на этом агрегате можно тут проехать и спорили о том, еду ли я по одному из рельсов или по шпалам.

Сегодня утром следуя по железной дороге я добрался до знаменитого Кейп Хорн, место которое навсегда запечатлевается в душе каждого, кто его хоть раз увидит. Железнодорожные пути огибали великолепный и живописный пик, который вероятно был свидетелем появления американского континента.

Когда компания Сентрал Пасифик начала строительство здесь железной дороги, первые строители сначала качались над этими обрывами на веревках, пока не создали площадки на которых можно было стоять, а затем узкий выступ на практически отвесной скалистой горе, где нынче проложены железнодорожные рельсы.

Балансируя на краю, когда с одной стороны можно коснуться рукой проходящего поезда, а с другой пропасть в две с половиной тысячи футов (примерно 760 метров) глубиной я любовался картинами внизу. Там в глубине серебряной нитью, вдоль узкой долины, протянулась река. До меня доносился едва уловимый рокот, грохочущей внизу, в своем скальном ложе, реки. Эти великолепные картины величественных гор, частично покрытых сосновым лесом и бурлящей в каньоне весенней реки, принимающей в свое лоно сотни небольших ручейков стекающих с гор навсегда останутся в моей памяти.

Погода весьма капризна. К тому времени, как я достиг Датч Флет, в десяти милях к востоку от Кейп Хорн, хляби небесные разверзлись вновь и менее чем через час Датч Флет превратилось в место, которое в моей памяти осталось как «вода, вода, кругом вода» . Всё вокруг в воде.

Нет, вода это не шутка. Лило, как из ведра. По улицам текли мелкие потоки, из десятка канав и оврагов слышалось веселое журчание ручьев и в довершали картину десятки мощных потоков зловеще шипящих и низвергающихся с гор. Однако дождь прекратился так же внезапно, как и начался. Теплое и яркое солнце осветило всё вокруг и я вновь тронулся в путь.

Постепенно я поднялся до зоны снегов. И сразу услышал приглушенный рев, прокатившийся эхом по горам, как шум отдаленной артиллерии. Это был шум горных лавин. Хотя, в трактире Голд Ран (Gold Run) некий нехороший человек и подмигивал собеседникам, заставляя меня поверить, что это гризли «бредет через горы и ревет, как лев отыскивая кого бы проглотить». Громыхающие голоса природы, внушительные пейзажи, мрачные сосновые леса, которым уступил место колючий кустарник объединились в стремлении произвести впечатление на путника бредущего через горы в полном одиночестве, чтобы он слышал, видел и ощущал свое полное ничтожество перед ликами природы. Какая разительная перемена в природе произошла всего за несколько дней пути. Ещё четыре дня назад я был в субтропической долине Сакраменто, а теперь настала суровая зима и лишь выносливые сосны могли выносить суровость этого климата.

Нынешнем днем я проезжал поселение индейцев Дигги, у которых мой велосипед был такой же диковиной, как первый локомотив. Они с замиранием обнажив головы смотрели на меня, а мое веселое приветствие вызвало лишь невнятные стоны в ответ. Долгие годы хронического недоедания и убогого образа жизни привело к почти полному искоренению коренного населения этих мест. Можно в полной мере сказать, что открытие золотых месторождения в родных для них горах стало проклятием этого народа. Единственно, что им осталось или покинуть эти земли или быть похороненными под этими соснами.

Следующим утром я уже быстро катился под противоснежными навесами, которые простираются с небольшими перерывами на протяжении следующих сорока миль. Когда я выкачусь из под них, я уже буду на восточном склоне горного хребта. Эти навесы были построены с огромными затратами для того, чтобы защитить железнодорожное полотно от обильного снега выпадающего каждую зиму в этих горах. Они построены таким образом, чтобы снег, камни и даже лавина скользили по наклонному покрытию вниз в пропасть и не доставляли вреда путям и поездам. Все инженерные сооружения относящиеся к железной дороге были защищены этими навесами. К счастью, передвижение здесь оказалось легче, чем я мог предположить или чем мне предсказывали заранее. И хотя ехать тут было невозможно, я тащил велосипед и себя довольно скоро и радовался, что мне не придется дожидаться месяц — полтора, пока снег растает. Местами дорога покрытая навесом уходила в глубокое ущелье или овраг и тогда всё вокруг от скалистых склонов до мрачных сосен было погребено под снег. Ни одного живого существа не попадалось в этих местах и слышался только отдаленный рев лавин и скорбные вздохи ветра. Мне казалось, что ветер поет какую-то тоскливую панихиду запутавшись в величественных стволах сосен наполовину похороненных вездесущим снегом. Сегодня вечером я остановлюсь в высокогорном отеле на высоте семь тысяч семнадцать футов над уровнем моря (5000 м). Найти его здесь было так же удивительно, как снег на день независимости. И это был высокогорный дом весьма высокого качества. Высота — ничто, если нет снега. Мне сказали, что толщина снега до 30 футов обычная вещь на такой высоте. Ещё один зимний аспект высокогорья как известно низкие температуры восточнее в Скалистых горах, и хотя вокруг был снег я путешествовал в одной рубашке и тонком резиновом плаще, накинутом на мои плечи, чтобы не пропускать воду от подтаявшего снега, который капал через крышу и был практически как моросящий дождь. Снаружи навеса было довольно тепло, но внутри достаточно холодно. Талая вода просачивалась по скалам и через доски и замерзала в причудливые сосульки всевозможных форм. Целые зверинцы животных и птиц изо льда покрывали шпалы и скалывались на гладких рельсах.

Восточнее дорога представляла из себя последовательность коротких тоннелей, пространство между которыми было накрыто противоснежными навесами. Тоннели были заполнены дымом от проходящих поездов и свет туда почти не проникал. Мне приходилось на ощупь искать дорогу себе и своему велосипеду. Но нет ничего хуже, когда я слышал поезд и вжимался в небольшое остающееся пространство тоннеля, а поезд чадя и гремя проходил совсем рядом со мной в темноте. После этого тоннель наполнялся таким густым дымом, что ни капли солнечного света уже не могло проникнуть внутрь и я должен был нащупать путь сантиметр за сантиметром, боясь опереться на ногу, пока не убеждался, что встаю на твердую поверхность. Я продвигался очень медленно и с великой осторожностью, боясь провалиться в водопропускную трубу и останавливаясь каждые несколько шагов, чтобы не пропустить поезд, потому что в замкнутом пространстве мой велосипед так грохотал по шпалам, что я боялся, что могу просто не услышать приближение состава. Но, наконец-то эти тоннели закончились и я очутился на открытом пространстве. Между сосен мне открывался прекрасный вид на озеро Доннер, которое называют «Жемчужиной гор». На этом озере, на фоне этих красот произошло одно из самых трогательных и ужасных событий времен первых эмигрантов. Когда-то тут эмигранты разбили лагерь и не смогли отсюда выбраться из-за обильно выпавшего снега. Весной последнего из них нашли совершенно обезумевшего, он сидел на бревне и доедал руку одного из своих товарищей по несчастью. Это были последние останки того человека, которого он сожрал, чтобы выжить в этих условиях!

Моя дорога теперь пролегает вдоль реки Траки (Truckee), вниз восточнее склонов Сиерры до границы с Нивадой. Траки быстрая порожистая река от своего начала до самого конца перегороженная бесконечным количеством плотин и мельниц. Вдоль неё проходит мало пригодная для езды дорога, но после Верди, станции в нескольких милях выше Невады, я нашел хорошую дорогу и ехал на велосипеде. Спешился я у дверей небольшого отеля так хладнокровно, как будто я ехал не спешиваясь весь путь от Фриско. Здесь в Верди есть лагерь индейцев Вашое (Washoe), которые сразу выказали свое превосходство перед индейцами Диггер, тем, что окружили и долго изучали мой велосипед с гораздо более выраженным любопытством. Верди находится менее чем в сорока милях от вершины Сьерры, и с крыльца отеля я мог всё ещё видеть яростно бушующую метель в том месте, где находился всего несколько часов назад. Здесь климат гораздо суше. Над горами можно было наблюдать большое количество облаков, несущих влагу со стороны моря, однако они не могут преодолеть горного барьера и высыпают всю эту влагу в виде снега на вершинах. А пересохшие равнины Невады напрасно открывают рты, так и не дождавшись драгоценной влаги. В Верди я горячо простился с Золотым Штатом и покатил сорокамильный участок вдоль сверкающей Траки на встречу пустыне.

Глава 2. По пустыням Невада.

Постепенно сосны склона Сьерры остаются позади и каждый оборот моего колеса напоминает мне о том, что я въехал в великий Штат Полыни, как называют Неваду. Насколько же точным является это прозвище! Полынь - это было первое, что я увидел, когда въезжал в Неваду, полынь была чуть ли не единственным растением, которое я видел по всему штату, и полынь - это было последнее, что я видел, выезжая из Невады. По берегам реки Траки, на равнинах, по склонам холмов и даже на вершинах гор — ничего, кроме полыни. Справа от меня, а я катился по направлению к Рино(Reno), был вид на гору, где находится всемирно известный серебряный рудник Комсток (Comstock), и Рино было той точкой, из которой руда транспортировалась дальше.

Не доезжая до Рино, я встретил на дороге одинокого индейца Вашое. Он ехал на маленьком тощем мустанге. Одна его нога была замотана красной тканью, а в руке был грубо сделанный костыль. «Как же Вы будете продавать коней?» - насмешливо спросил я, когда мы поравнялись и я спешился для разговора. На моё дружелюбное приветствие индеец не ответил, а сидел на коне и смотрел на мой велосипед. «Что случилось с Вашей ногой?» - продолжал спрашивать я, показывая на замотанную ногу.

«Масса, болит нога» - было мне ответом. И теперь, когда лёд между нами оттаял, он решается попросить у меня табака. Табака у меня не было, но моя утренняя поездка на свежем воздухе была весьма удачна, а запахи природы подтолкнули меня совершить какую-нибудь шутку. И я взялся вылечить больную ногу бедолаги. Я сделал несколько таинственных магических пассов вокруг больной ноги, а затем торжественно распахнул свою сумку с инструментами и накапал под повязку несколько капель масла. Затем я разъяснил ему, что это - «чудодейственное лекарство», однако оно сработает, только если он будет каждый день по утрам принимать ванну с ним в течение недели. Попутно я убеждал себя, что моё «магическое лечение» по крайне мере не принесёт ему вреда, а ванна по утрам будет даже полезна, хотя, конечно, действие масла было весьма сомнительным.

Довольно быстро, уже к половине одиннадцатого, я был в Рино. Здесь я на себе ощутил известное гостеприимство Дальнего Запада - мне всё время предлагали выпить виски, а один господин со спортивными наклонностями даже предложил остановиться тут на пару дней за его счет. Оставив Рино, я поехал вдоль прекрасных лугов по берегам Траки — полосы очень плодородной земли, которая приносит неплохой доход от производства сельскохозяйственной продукции для рынка Вирджиния-Сити. «Но не так много, как в года, когда Комсток был на подъеме», - мрачно сообщил мне рантье, у которого я ужинал. «Теперь за моё ранчо я не смогу выручить столько же, сколько десять лет назад», - продолжал он.

Луга постепенно сокращались и вскоре я вновь очутился в узком пространстве скал, вулканические породы которых были лишены какой бы то ни было растительности, кроме полыни. Здесь дорога не всегда была пригодна для езды на велосипеде и примерно треть дневного расстояния мне пришлось пройти пешком. В этих местах бродит довольно много трусливых койотов. Отсюда им удобно совершать набеги на курятники в ранчо в луговой долине Траки. К ночи пара этих презренных животных стала следовать за мной по пятам примерно в пятистах ярдах. Не стоило опасаться койотов, они всего лишь разглядывали меня, как голодные школьники витрину с шоколадом. Однако приближалась ночь и мне не очень-то хотелось останавливаться на ночлег в соседстве животных, которые только и ждали моей крови. К тому же ночью они имеют обыкновение собираться в стаю и выть на луну. Я пытался привлечь животных на расстояние, с которого я смог бы достать их выстрелом своего револьвера, но мне это не удавалось и я уже решил, что этой ночью мне не суждено поспать.

В наступившей темноте я заметил свет некоего жилища и поспешил туда. Только не слишком быстро! А то можно и поскользнуться. Лачуга у реки с несколькими акрами земли принадлежала одинокому холостяку немецкого происхождения. Он с явным подозрением смотрел на постучавшегося в его дверь человека, опирающегося на велосипед и просившегося на ночь. Если бы я был на коне или с компанией, я был бы понятным для него путником. Таких он видит здесь примерно раз в неделю, ну или когда сам периодически ходит в Рино. Но, таких, как мы с велосипедом он не видел никогда. И со всей своей тевтонской прямотой сообщил, что мне следует проехать ещё пятнадцать миль по камням, песку и в темноте до Вэдсворта (Wadsworth). Перспектива ехать голодным в ночи по незнакомой местности ещё пятнадцать миль меня не радовала совсем. Применив весь свой запас красноречия, подкреплённое разными не менее красноречивыми жестами, такими, как установка велосипеда у окна его хибары и усаживание на бревно под окном, я всё-таки убедил его оставить меня под одеялом на полу хижины.

Он только что поужинал и остатки его трапезы были ещё не убраны со стола, но мне он еды не предлжил. Однако, я понял, что обрёл над ним некоторое почти гипнотическое преимущество. Всё-таки прикатив невесть откуда на странном агрегате, я проник в его жилище на ночь против его воли. Не думаю, что этот человек был настолько негостеприимен от природы. Просто ему было комфортно одному, он потому и поселился так далеко от людей, чтобы сократить возможность общения, и теперь, в моём присутствии, он чувствовал себя непривычно и неловко. И не предложил он мне ужин не потому, что желал оставить странного человека на странном велосипеде голодным. Просто его голова была занята какими-то другими мыслями.

«Вы не могли бы предложить мне немного еды?», - робко спросил я, - «У меня есть деньги, чтобы заплатить за проживание и еду.» Я меньше всего хотел остаться голодным и полагал, что если предложу ему денег, то он охотнее согласится меня накормить. И всё же немало удивился, когда этот человек, как-то вдруг изменившись, даже извинился, что не додумался меня накормить и вообще не подумал, что я мог быть голоден ,и даже, несмотря на мои протесты, приготовил мне горячее блюдо с жареной ветчиной и сварил кофе. И я подтвердил в своей душе предыдущее замечание о гостеприимстве хозяина и хочу, чтобы у читателя не сложилось неблагоприятное впечатление об этом человеке.

После ужина мой хозяин немного оттаял и я выведал у него часть его истории. Он поселился в этих краях в период процветания Комстока. Используя речную воду Траки для полива, он выращивает овощи. Но хорошие дни Комстока ушли, а вместе с ними ушло и благополучие его ранчо. Потом он предложил мне лечь на его узкую койку, но я уже не мог пользоваться гостеприимством настолько и, накрывшись одеялом, я свернулся на полу калачиком, как котёнок. В тепле этой лачуги, окружённой снежными горами, я не мог не чувствовать благодарности к приютившему меня человеку.

Дорога, пригодная для езды, следующим утром была короткой. Ближе к Вэдсворту она стала песчаной. Песчаная... Здесь в Неваде это означает, что когда путник идёт по дороге, его ноги по щиколотку вязнут в песке. И велосипед, естественно, не катится так же быстро, как по гладкой и твёрдой дороге. В Вэдсворте я должен был проститься с рекой Траки и начать своё сорокамильное путешествие через пустыню до реки Гумбольдт (Humboldt). Стоя на песчаном холме и глядя с тоской на простирающиеся передо мной россыпи песка и камней, я уже тосковал по весёлому, освежающему и бурливому потоку, который был моим постоянным спутником на протяжении практически ста миль. Река всегда была под рукой, в любой момент я мог утолить жажду или освежиться. Я буду скучать по ропоту её танцующих вод.

Эта сорокомильная пустыня когда-то наводила ужас на эмигрантов на их пути к калифорнийским золотым приискам. Здесь нет ни травинки, ни капли воды на целые сорок миль - ничего кроме тоскливого песка, известняка и камней, которые нагреваются на солнце и делают пустыню похожей на печь. Много эмигрантов стали жертвами этой безжалостной пустыни. Большая часть тропы здесь была абсолютно непригодна к езде на велосипеде. Местами попадались площадки известняка, ровные и утрамбованные, как для игры в крокет. Но во второй половине дня, когда я ехал с беспечностью и лёгкостью через одно из таких мест, я был поражён, как быстро меняется ситуация. Я был ни жив, ни мёртв, когда в этом страшном месте увидел огромные вихри песка, которые на большом расстоянии выглядели, как столбы дыма, но они беспорядочно перемещались по пустыне. Пылающее солнце было особенно ярким на белых известняковых плитах и вокруг не было ни одного предмета, который бы отбрасывал тень. В этот солнечный день судьба была по-особенному мстительна, отравляя жизнь проезжему велосипедисту. Единственным живым существом поблизости была серая ящерица. Которая убегала с поразительной быстротой. Даже птиц в небе не было. Все живые существа, кроме этой ящерицы, инстинктивно избегали этой части земли. Пустыня в сорок миль не такая уж и большая, но, когда находишься посередине её, то кажется, что она такая же большая, как Сахара, и на краю видимости могут возникнуть миражи — удивительные оптические явления, когда путнику кажется, что всего в нескольких милях от него прекрасное озеро с берегами, окаймлёнными волнистыми травами, чьи прохладные воды ласкают пески безжалостной пустыни.

Недалеко, правее станции Хот Спрингс (Hot Springs), поднимаются рваные облака, которые растут, кажется, прямо из земли. Будто огромные котлы с водой нагреваются прямо там в земле. Достигнув этого места, я и правда нашел «котлы кипятка». Но котлы находились в глубине земли. В неровных отверстиях в каменистой почве бурлили водяные скважины и стреляли! Выстрел! Ого! Выстрел! В этой части пустыни можно наблюдать удивительные источники, которые выглядят сдержанно и достаточно безобидно большую часть времени, но иногда они изрыгают столбы горячих брызг и пара. Забавную историю рассказывают здесь: как-то новая партия эмигрантов проезжала через эти места, один из этих людей решил испить водички из симпатичного родника. В этот момент источник выстрелил и перепуганный насмерть человек закричал: «Прочь отсюда! Прочь отсюда! Чёрт, как можно дальше отсюда!»

После пустыни сорок миль моя дорога идёт вверх по долине реки Гумбольдта. По берегам озера Гумбольдта расположились десятки стоянок индейцев Пайют (Piute). Я делаю получасовую остановку, чтобы нанести им визит. Я никогда не смогу понять, желанный я тут гость или нет. Они не выказывают никаких признаков удовольствия или неудовольствия относительно меня, катящего к ним велосипед через полынь. Делая вид, что знаком с кем-то из обитателей этих вигвамов, я брожу среди них, вмешиваюсь в их дела, как доктор в многоквартирном доме в Нью-Йорке. Я знаю, что не имею никакого права это делать без предварительной фразы «С Вашего позволения» и от этого я чувствую неловкость. Когда я вернулся, я увидел, что индейцы не просто рассматривают мой велосипед, но открыли сумку с инструментами, передавая их друг другу. Я не думаю, что индейцы украли бы мои инструменты, но они научились выпрашивать. Благородный пайют теперь профессиональный нищий. Я собираю мои ключи и нахожу некоторую благосклонность морщинистого индейца, похоже он здесь главный. Он смотрит, как я убираю ключи, и с улыбкой, предназначенной расположить к себе собеседника, произносит: «Пайют ликум. Пайют ликум!». Без сомнения, он считает это последним аргументом, после которого я оставлю ему свои ключи. Он снова произносит «Пайют ликум» и указывает стоящему рядом. Тот, тоже улыбаясь, говорит: «Его большой начальник, большой начальник пайют, он». Без сомнения, он считает, что теперь-то я уж точно признаю его «большим начальником» и передам свои инструменты. В этом они ошибаются, я никак не могу подарить инструменты. Ни одна, даже королевская улыбка, не изменит моё мнение по этому вопросу. Улыбки пайютов мне кажутся некрасивыми — просто горизонтальное расширение рта от уха до уха, разделяющее верхнюю и нижнюю части их невыразительных лиц. Даже улыбки их скво так же уродливы. Но они не обращают на это внимания и, как только появляется бледнолицый посетитель, они тут же встречают его этими отвратительными и вовсе не выигрышными улыбками.

В воскресенье, 4 мая, я сделал остановку на целый день в городке Ловелокс (Lovelocks) на реке Гумбольдт. Это был довольно знаменательный день. Никогда ещё я не видел такой странной толпы, собравшейся впервые посмотреть на человека на велосипеде, как в тот день на станции Ловелокс. Собралось человек сто пятьдесят, причем сто из них были индейцы пайюты и шошоны, а остальные — белые и китайские железнодорожники. И трудно сказать, кто из них был более знаком до этого с новинкой техники — белый, жёлтый или красный. Позже вечером меня пригласили в лагерь пайютов, я был почётным зрителем на матче по игре в мяч «фи-ре-фла» между скво пайютов и шошонов. Это традиционная национальная игра обоих племён. Принцип игры похож на поло. Скво были вооружены длинными палками, которыми они пытались провести мяч к цели. Это живописное, увлекательное и романтическое зрелище. Скво, одетые в немыслимые одеяния — некое сплетение дикости и цивилизации, беспорядочное смешение всех цветов радуги, порхали по полю с ловкостью профессиональных игроков в поло, в то время как индейцы и старшие скво с их чадами сидели и наблюдали за игрой с неповторимым восторгом. Команда шошонов выиграла и была весьма довольна этим. Здесь я познакомился с одним странным персонажем из тех, которые иногда встречаются на западе. Он беседовал с небольшой группой пайютов на их родном языке. Я спросил у него о возрасте одного из индейцев, его удивительно морщинистое лицо явно указывало на возраст долгожителя. Мой собеседник ответил, что индейцу около 90 лет, но точно свой возраст индейцы не знают, потому что они считают по фазам луны и изменениям сезонов, не имея других календарных знаний. Представьте моё удивление во время моего разговора с этим человеком, когда он начал рассказывать, ссылаясь на Писание как на истину в последней инстанции, что и наши предки имели такой же календарь, как и индейцы, и что Мафусаил, самый старый из когда либо живших на земле людей, проживший девятьсот шестьдесят девять лет, на самом деле считал, что живет девятьсот шестьдесят девять лун.

Эту теорию я услышал впервые здесь, в Неваде, из уст странного человека, сидящего посреди диких и необразованных индейцев.