Стоит отметить, что это отношение к так называемым кулакам в целом характерно для многих старожилов не только Краснодарского края, но и других регионов России: во время полевой работы от стариков нам часто приходилось слышать присказки, что «кулак – это тот, кто на кулаке спит». То есть кулак много работает и спит в поле, в лесу, подложив под голову кулак, потому что никакой другой «постели» у него нет. Кулаки противопоставлялись тем, кто не был в состоянии прокормить себя и свою семью в силу собственной лени.
Александра Сергеевна с трепетом вспоминает времена до коллективизации, как дружно жили в семье и с соседями, устраивали праздники после сбора урожая:
На праздник собирались родственники, у папы было шесть братьев, племянники – все там свои. Ну, может и чужие были, я не помню. Пекли пироги, такие большие пироги, красивые, с курагой, с яблоками, с мясом, с яйцами. Но не напивались до свинячьего визга, как вот это сейчас пьют. Никогда пьяного не было, не видела никогда [ЮЭЭ 2009].
Обычным было для соседей помогать друг другу и просто угощать, если хозяйка готовила что-нибудь особенное:
Было, мама хлеб пекут, хлеб, пирожки <…> Как только напекли пирожков, так в тарелку накладывают, там, на меня, там, или брата, там, «Илюшка, а ну-ка, неси тете Фене», «А ты неси Усам» (Ус – фамилия – М. А., А. Т.), «Гаврюшка, а ты эту тарелку бери, неси Черным» (Черные – фамилия – М. А., А. Т.). Всех соседей обделют (т. е. поделятся – М. А., А. Т.), и соседи нам также: как пекут – приносят [ЮЭЭ 2009].
То есть в этом обычае можно наблюдать своеобразный этикет жителей станицы: угостить соседа было повседневной нормой, а не чем-то неординарным.
Внутри семьи также существовали свои нормы поведения, например, уважение к старшим – к матери и отцу дети обращались на «Вы». В семье Александры Сергеевны мать особенно строго следила за соблюдением религиозных обрядов: дети обязательно читали молитвы и ходили с родителями в церковь. При этом рассказчица особо подчёркивает, что и родители уважительно относились друг к другу и к своим детям: не ругались при них, не сквернословили, однако наказывали за проступки. А. С. Кодаш вспоминает, как отец однажды наказал её:
Сели мы кушать, и пацанам что-то мама – или вареники, не знаю, забыла – что положила. И мне. И мне показалось, у меня меньше. Меньше мне дали, чем пацанам. И я это блюдечко хватила, как кинула. А у нас висел «батожок» – мама называла «третейский судья». Кнутик маленький, сплетенный с кожи. Это для смирения, чтоб мы не баловались – мы боимся, чтоб не били. И папа взял этот кнутик и откнутил меня за блюдце – ну, что я кинула, разбила. А блюдце было – фаянсовым называли, не знаю, какое это. Такие, с позолоткой, ну, наверное, красивые. Я его как шуранула с варениками. Ну не знаю что, никогда этого не было <…> И меня отец побил, а ночью приехали и его забрали в тюрьму (как кулака – М. А., А. Т.). А потом как выпустили, пошел он и говорит: «Дочечка, Саня, бильше никогда пальцем не трону. Як я плакал – дурак был! За что? За блюдечко!» [ЮЭЭ 2009].
Можно предположить, что такое восприятие прошлого, тем более своего детства, легко объяснить ностальгическими чувствами рассказчицы, однако, как показано далее, другие эпизоды своей жизни А. С. Кодаш воспринимала уже не так позитивно.
В 1929 г. началась коллективизация, отца Александры Сергеевны признали кулаком и арестовали:
Вот бобик приехал ночью – называли «черный ворон». Забрали отца и повезли [ЮЭЭ 2009].
Отца вскоре отпустили, но, несмотря на то, что отец А. С. Кодаш не был арестован, и в итоге семья не подверглась ссылке, как это часто бывало, конфискации имущества ей избежать не удалось. Александра Сергеевна вспоминает, что после коллективизации её семья, ещё недавно состоятельная, стала жить гораздо хуже: у маленькой Саши Лёгкой не было даже одинаковых ботинок, чтобы ходить в школу:
Один галош глубокий<…> а другой какой-то ботинок<…> какой-то такой чудной (здесь вот так идёт как язычок, здесь рези-ночки, здесь резиночки висят, пальцы закладывать – такой чёрте что (смеётся – М. А., А. Т.) [ЮЭЭ 2009].
Всё хозяйство семьи перешло в пользу «Колхоза имени Ленина», образовавшегося в станице. Руководили конфискацией имущества кулаков специально созданные организации – «комсоды» (комиссии содействия), которые, согласно Положению ЦИК и СНК «О комсодах» от 15 мая 1929 г., должны были оказывать общественное содействие индустриализации и коллективизации народного хозяйства. Подобные комсоды были организациями, которые формировались из местных жителей. А. С. Кодаш вспоминает, что в её родной станице Ясенской комсодом руководил знакомый ей с детства дед Степан. Александра Сергеевна так вспоминает конфискацию, организованную местной комиссией:
Мама пошла в церковь вечером, а к нам пришла эта комиссия – вот этот комсод самый, четыре человека <…> Мама, когда шла в церковь, позамыкала всё – амбар<…> Ну всё было, что надо, по-хозяйски <…> Пришли эти – забирать у нас<…> Пришли, говорят старшей сестре: «Открывайте, мы комсод, мы будем забирать у вас пшеницу, коров, лошадей, зерно выбирать всё». Мы плачем.
Как забирать? Мы ж с голоду подохнем. Плачем: «Дядя <…>». Ну, маленькие, те еще меньше меня, а сестра говорит: «Я не дам ключи, мама не велела». – «Не дашь – будем ломать двери». Ну, начали тарахтеть-ломать, она вынесла – зачем ломать? Вынесла ключи, да и отдала. Может, испугалась девчонка – не знаю я. Я ж меньшая была намного её. Приехали ихние эти <…> ну, ихние подводы <…> И масло забрали, и муку забрали, и пшеницу забрали, лошадей забрали, коров забрали <…> [ЮЭЭ 2009].
Самый тяжёлый период в жизни не только семьи Александры Сергеевны, но и станицы и всего края, начался в тридцатые годы ХХ в., когда разразился голод. По воспоминаниям рассказчицы, в Ейском районе он начался в 1933 г. Среди жителей передавались из уст в уста истории о людоедстве:
Ничего абсолютно не было. В голод у нас в Ясеньке, я как сейчас знаю, Шафоровка поела, мама говорила<…> своих троих детей<…> Троих детей своих поела в голод. А Грищиха (ну, Грищенко, забыла уже и как ее<…> Клавка? Не знаю, забыла, как ее звать) поела свою девочку. Она ее зарезала, убила или что там? А как узнали? Да к девочке пришла соседская девочка, подружка. А мама этой девочки, она ее уже зарезала или убила, не знаю я как, наварила холодцу. А голод был же. А мама девочку эту соседскую, подружку: «Сидай, я тебе хлодцем угощу». Холодец. Она села, девочка, стала есть, и попался ей мизинчик. Она бросила, пошла домой, рассказывает маме<…> А там – в сельсовет потом<…> А сельсовет – в милицию [ЮЭЭ 2009].
Интересен и рассказ о том, как сам народ учинил расправу над такой преступницей:
А потом эту Грищиху<…> мама говорила, что на лбу выжгли «Людоед» и гнали плетьми до города. А в городе не знаю, где ее там потом дели. Может, гнали пока, убили – били [ЮЭЭ 2009].
Сложно судить о правдоподобности этих историй, да это и не входит в нашу задачу, но интересно отметить отношение крестьян к таким историям, форму наказания, которая грозила двум этим матерям, по рассказам, съевшим своих детей. Позорное клеймо «людоед», выжженное на лбу, – знак особого презрения и негодования сельского общества, и возможное убийство также свидетельствуют об экстраординарности данного случая.
Среди русских крестьян существовала довольно сложная система правовых отношений – нормы обычного права, которые сосуществовали вместе с официальным правосудием. При этом только особые преступления вызывали подобный гнев и последующее тяжёлое наказание со стороны общины. Зачастую драки, приведшие к плачевным для пострадавшего последствиям, или даже убийства осуждались на мирском сходе, и виновный нёс наказание, но редко оно было таким жестоким и к тому же приводило к физической расправе.
Для того чтобы выжить во время голода, отец Александры Сергеевны решил вывезти семью из региона. В арбу запрягли чудом оставшихся лошадь и корову и направились на юг. А. С. Кодаш вспоминает, что в немецкой колонии Воронцовка отец просил милостыню для семьи, и путникам дали булку хлеба – во время голода неслыханная щедрость:
Папа пошел и просил<…> Несет вот такую булку – белая-белая – хлеба. Мы рады-ы! Ой-ой-ой<…> Вот немцы дали булку хлеба такую здоровую [ЮЭЭ 2009].
В итоге семья Лёгких после долгих скитаний оказалась в Осетии. Отец нанялся работником по аулам, а мать с детьми жили в съёмном доме:
<…> там негде развернуться было – так, корзиночка<…> [ЮЭЭ 2009].
Александра Сергеевна вспоминает, что в Осетии их принимали не очень радушно, поскольку к русским в целом там относились с опаской и даже некоторой неприязнью. Например, рассказчица вспоминает, как однажды пьяный хозяин дома грозился вырезать всех русских:
Русских всех вырежу, потом на войну пойду! [ЮЭЭ 2009].
Немного пожив в Осетии, отец принял решение перебираться в Чечню, поскольку «люди говорят, там чеченцы лучше» [ЮЭЭ 2009]. В Чечне семья тоже сняла себе жильё, отец искал случайную подработку в аулах. Дети же ходили просить милостыню по домам:
«А голод не свой брат, лучшее просить, чем украсть» [ЮЭЭ 2009].