Теоретическое наследие классиков марксизма помогает выяснению характера общественных отношений у кочевых народов. Особое внимание при этом следует обратить на понимание К. Марксом и Ф. Энгельсом эпохи «военной демократии», на учение В. И. Ленина о социально-экономических укладах и в частности на его выводы о патриархальном укладе. Эти и многие другие теоретические положения помогают воссоздать историю развития социальной структуры кочевничества от «военной демократии» к патриархальному социально-экономическому укладу, а по мере разложения последнего – к современным социально-экономическим отношениям. Такой путь, однако, не исключает наличия в рамках одних господствующих отношений и других, порой очень сильных укладов.
«Военная демократия» была эпохой, когда родовые отношения разлагались или уже разложились, когда существовали отношения имущественной и социальной дифференциации и происходило сложение классов. Подобные общественные отношения Энгельс находил у греков в классическую эпоху и у римлян в период «так называемых царей…»[93]. Как отмечал Маркс, «греческие тирании были деспотиями, основанными на узурпации, представлявшими зародыш, из которого развились позднейшие монархии; так называемые монархии гомеровского периода были не чем иным, как военными демократиями»[94]. Общества, определяемые классиками марксизма как «военные демократии», во многом напоминают общества кочевников. В этой связи весьма интересны и высказывания А. И. Неусыхина об общественном строе германцев до формирования у них феодальных отношений: «…это тот политический строй племени, который Ф. Энгельс обозначил термином «военная демократия»[95]. «Дофеодальный период» А. И. Неусыхин рассматривает как понятие не хронологическое, а стадиальное и не выделяет его в самостоятельную общественную формацию[96]. Судя по всему и по наиболее существенным признакам, общественные отношения у кочевников сходны со структурой общества в «дофеодальный период». Но по мере оседания германцев на землю, завершения этого процесса и складывания у них феодальных отношений это сходство постепенно исчезало. Связано это в известной мере с тем, что имущественное и социальное расслоение в кочевничестве не приводили к развитым классовым отношениям, так как большая часть непосредственных производителей-скотоводов, лишенных средств производства, вынуждена была искать приложения своим силам вне скотоводства.
По мере социально-экономичского развития кочевничества, разложения кочевых империй, подчинения последних земледельческим государствам, постепенного появления и развития черт оседлости в хозяйстве, социальные отношения в кочевничестве начали принимать характер патриархальных. О патриархальном укладе в России В. И. Ленин писал: «…патриархальное хозяйство, это когда крестьянское хозяйство работает только на себя или если находится в состоянии кочевом или полукочевом…»[97]. Так охарактеризована «патриархальная, т. е. наиболее примитивная, форма сельского хозяйства…», – одна из форм хозяйства 20-х годов нашего века. Приведенные выше характеристики, данные В. И. Лениным и X съездом РКП(б)[98] лишний раз подтверждают те практические выводы, которые можно сделать на основе анализа материалов о характере социальных отношений у кочевников на поздних этапах их развития. Когда в среде кочевничества начались процессы формирования классовых отношений – феодальных или капиталистических, – кочевничество разлагалось, и скотоводы превращались в оседлое население.
Политическая организация кочевников сформировалась в процессе выделения скотоводческих народов из среды прочих варваров, в ходе разложения у них первобытных, родовых отношений и порождалась спецификой кочевого скотоводческого хозяйства и социальной структурой кочевников. При этом общественная организация кочевников не была ни повторением, ни непосредственным продолжением организационной структуры обществ, находящихся на уровне первобытнообщинном. К. Маркс указывал, что определенной форме материального производства соответствует определенная структура общества[99], а В. И. Ленин показал, что общественная организация, характер общественных связей принципиально различны на разных этапах социально-экономического развития общества. Ссылаясь на К. Маркса, В. И. Ленин отмечал: «…глубокий анализ показывает, что социальные организмы так же глубоко разнятся друг от друга, как и организмы животных и растений»[100]. В. И. Ленин резко критиковал доктрину о том, «что сначала была семья, эта ячейка всякого общества, затем – дескать – семья разрослась в племя, а племя разрослось в государство»[101].
При анализе социальной организации, ее признаков и черт на разных этапах общественного развития В. И. Ленин придавал особое значение общественным связям, лежащим в ее основе. Он устанавливает, что при родовом строе господствовали родовые, при феодальном – территориальные, а при капиталистическом – национальные связи[102].
Социальная организация любого общества покоится на самых различных явлениях и связях. Однако часть их второстепенна и не определяет характера общественной структуры, ибо только строго определенные явления и связи составляют сущность последней.
Многочисленные кровные, семейно-родственные, хозяйственные, генеалогическо-племенные, военные, политические, культурные, языковые и другие связи в общественной организации кочевников не были равноценными, и задача исследователя – выявить среди множества те, которые лежат в основе общественной структуры.
Анализ рассмотренного выше материала и данные о других скотоводах Азии подтверждают большое сходство принципов общественной организации различных групп кочевников. При этом сходство это прослеживается как между соседними, так и отдаленными народами, что позволяет предполагать наличие общих закономерностей в аналогичных явлениях. Общественная структура кочевничества начала складываться в ходе выделения скотоводства в самостоятельную отрасль хозяйства, в эпоху разложения первобытнообщинных отношений. Становление кочевничества сопровождалось большими изменениями в производственном базисе, а в результате подобных процессов происходят значительные изменения и в области общественной организации[103]. Первобытнообщинную организацию племен, ведших комплексное оседлое и полуоседлое хозяйство, сменила формировавшаяся кочевническая, основанная на хозяйственно-самостоятельных семьях, имевших частную собственность на скот (капитал). Но семьи не могли существовать изолированно, и по хозяйственным, военным и другим соображениям они объединялись в кочевые группы; к такому же результату приводили также сегментация семей и объединение неродственных семей и групп. По тем же причинам кочевые группы объединялись в более крупные племенные подразделения и племена. Как небольшая группа семей, так и само племя или их группа рассматривались кочевниками как следствие сегментации одной первоначальной семьи, что давало идеологическое обоснование племенной общности в форме генеалогического родства, единства происхождения[104]. Племена и их подразделения носили имена своих действительных или вымышленных прародителей. Однако в действительности племена эти часто были сложными этническими образованиями, формировавшимися исторически, иногда веками. Объединявшиеся разнородные группы искусственно возводили свою генеалогию к единому предку, что в конечном итоге приводило к возникновению представления о единстве и «родстве». Подобное происходило постоянно и засвидетельствовано сообщениями письменных источников и этнографическими наблюдениями[105]. При этом кочевники достаточно ясно представляли себе различия между кровным и генеалогическим родством, что и нашло отражение в соответствующей терминологии[106].
Племенная структура и принципы ее организации были наиболее целесообразными и, пожалуй, единственно возможными в условиях кочевой жизни, частых войн, во время которых одни племена распадались или возрождались вновь, другие – возникали, оформляясь идеологически как формально-генеалогические общности. На уровне низших ступеней общественной организации (скотоводческих групп, небольших племенных подразделений) на основе конкретных хозяйственных интересов генеалогически объединялись родственные и неродственные группы. Высшие ее ступени (племена и их крупные отделы) помимо этого были общностями военными и политическими, идеологически «подтверждаемыми» генеалогическим родством и довольно распространенной среди кочевников эндогамией. Действительное родство имело практическое значение только в рамках семей. Генеалогическое родство имело значение до тех пор, пока служило идеологической формой реальным политическим, военным, хозяйственным и прочим связям. Нарушение последних или возникновение новых кочевых образований приводило к появлению новых генеалогических структур.
Характер элементов общественной организации кочевников и соотношение этих элементов в процессе функционирования заметно различались в различных социально-экономических и политических условиях. В относительно мирное время, даже в случае подчинения кочевников земледельческим государствам, общественная организация скотоводов строилась в соответствии с интересами их хозяйства и подчинялась государственному законодательству. При этом увеличивалась самостоятельность кочевых групп, семей, возрастало значение территориальных связей. Организационные связи внутри племен и их отделов ослабевали. Ослабевали или даже исчезали бытовавшие племенные институты власти и управления. Текущие вопросы решались наиболее влиятельными членами кочевых групп при участии глав семей.
Отношения между семьями, входившими в совместно кочующие группы, несмотря на наличие истинного или вымышленного родства, постепенно принимали форму соседских. Очень точно истинную сущность кочевнической организации выразил К. Маркс: «У кочевых пастушеских племен община всегда на деле собрана вместе; это общество спутников (Reisegesellschaft), караван, орда, и формы субординации развиваются из условий этого образа жизни»[107]. Условно такую форму общественной организации скотоводов можно назвать «общинно-кочевой». Значительное воздействие на племенную организацию скотоводов оказывали социально-экономические отношения последних с соседними государствами, особенно в эпоху развития капитализма. Этот процесс приближал разложение кочевничества и приводил к ломке устоявшейся племенной структуры.
В годы войн и больших переселений общественная организация кочевников несколько видоизменялась, приобретая новые черты: военные и политические интересы выступали на первый план, а интересы скотоводческого хозяйства отходили временно на второй. В «бурные» для кочевников времена семьи, скотоводческие группы и объединения выступали как подразделения военной организации, составлявшие народное ополчение. Возрастало единство племен и всего кочевого народа. Высшие звенья племенной структуры упорядочивались, из ранее отвлеченных генеалогических понятий воплощались в реальные военные соединения и политические образования. Появлялась и относительно более или менее централизованная власть, аппарат управления, элементы которого иногда заимствовались у окружающих оседлых народов. В отдельных случаях племенная структура временно заменялась военной на десятичном принципе. Значительно усиливалась власть вождей – военных предводителей. Однако не следует полагать, что военная, даже десятичная структура противоречила кочевнической племенной организации. Например, десятки тысяч, тысячи и т. д. монгольского войска по большей части соответствовали существовавшим ранее большим и малым племенам, а сотни – более мелким их подразделениям. Десятичная «структура» усиливала смешанность племен, но поскольку родственный принцип в организации кочевников играл лишь идеологическую, чисто формальную роль, то временная замена его централизованной организацией при сохранении скотоводческого экономического базиса принципиально ничего не меняла. Организацию скотоводов по этому принципу можно условно назвать «военно-кочевой».
Результатом усиления военной организации было возникновение кочевых империй, олицетворявших военную централизацию скотоводов. Объединение кочевников в целях грабежа и завоевания соседних народов происходило в первую очередь в интересах верхушки кочевого общества: военных и племенных предводителей. Новые условия жизни порождали соответственные формы субординации, и власть предводителей усиливалась. Но по мере распадения империи и децентрализации племен, по мере роста самостоятельности кочевых групп власть и влияние военно-племенных предводителей ослабевала, чему способствовало поголовное вооружение кочевников и многое другое. Одновременно усиливалось влияние зажиточной прослойки общества совместно с племенными старейшинами, образующей верхушку последнего. Кочевые империи – временные, эфемерные образования – не имели прочного специфического экономического базиса и во многом отличались от государств оседло-земледельческих областей[108].
Государства в оседло-земледельческих областях первоначально возникали на территориальной основе как формы общественной организации по мере разложения первобытнообщинных отношений и в процессе становления нового способа производства, возникали как следствие появления непримиримых классовых противоречий между группами людей, наделенных средствами производства и лишенных их[109].
В ходе исторического развития раннеклассовые государства сменялись рабовладельческими, феодальными и т. д. С гибелью населения государство могло временно исчезнуть, но если природные условия позволяли, новое население воссоздавало государство. Итак, до определенного момента истории земледельческое государство – явление необратимое. Видоизменяясь, государство не может исчезнуть, пока живы антагонистические классовые противоречия.
Что касается кочевников, то факты свидетельствуют: переход общественной организации из «общинно-кочевого» состояния в «военно-кочевое» и обратно – явления обратимые. После распада кочевых империй в подвластных им земледельческих областях появлялись новые государства, тогда как у подвижных скотоводов в том или ином виде возрождалась общинно-кочевая организация. Это объясняет, почему там, где ранее были древние кочевые империи, впоследствии встречались аморфные племенные образования. Характерно, что племенная и уж во всяком случае общинно-кочевая структуры с гибелью империи не разлагались, а функционировали до гибели кочевничества.
Рассматриваемые процессы отражались и в формировании этнических общностей Азии.
Архипова Марьяна Николаевна, Туторский Андрей Владимирович
Советская повседневность и соционормативные практики через призму автобиографии
Изучение повседневности и социнормативных практик – одно из важных направлений исследований кафедры этнологии МГУ имени М. В. Ломоносова на рубеже XX–XXI столетий [Карлов 2016]. Это первый подлинно научный проект отечественной этнографии, связанный с систематическим сбором информации о народной культуре. В 1860-е гг., в период председательства Н. В. Калачева в Этнографическом отделении Императорского Русского Географического общества [Александров 1984: 17] исследования народных юридических обычаев сменили поверхностные и написанные ненаучным языком описания крестьянской жизни, издававшиеся в первых выпусках Сборников РГО. Интерес к этой тематике возрождался в 1920-е и в 1990–2000-е гг. Последний этап связан с научной и организационной деятельностью А. А. Никишенкова [Право 1998; Никишенков 1999; Закон 2000; Никишенков, Перстнева, Туторский 2010]. Среди ученых, не работавших на кафедре этнологии МГУ, значимые работы по соционорматике опубликовали Б. Х. Бгажноков, А. И. Першиц, А. К. Байбурин и А. Л. Топорков [Бгажноков 1983; Першиц 1979; Отношения 1986; Байбурин, Топорков 1990].
Основной источник в этнографии – это устные интервью, которые дают информанты. Фактически они рассказывают впервые увиденному человеку свою биографию, со всеми переживаниями, радостями и горестями. Автобиография – это особый жанр повествования, который сам по себе достоин отдельного исследования в этнологии. В отечественной историографии существует множество автобиографий известных людей – деятелей культуры, реформаторов, учёных. В этнографической науке известны крестьянские дневники – особый жанр описания значимых для человека событий, но делались эти записи непосредственно «по горячим следам» (особенно этот жанр был популярен в начале XX в. [История 2011]). Автобиографии, то есть описания собственной жизни, сделанные рядовыми колхозниками, в историографии практически не встречаются. Не будем рассуждать о причинах такой непопулярности автобиографий среди обывателей. Возможно, их жизненные истории им самим не кажутся значимыми и интересными. Хотя эти воспоминания могут стать прекрасным источником по антропологии повседневности, особенно ушедших исторических эпох.
Категория повседневности является предметом целого комплекса научных дисциплин: социологии, этнологии, истории, психологии, психиатрии, лингвистики, теории литературы и философии. Повседневное – это упорядоченное, близкое, известное подавляющему большинству повторяющееся действие или явление. Как писал философ Б. Вальденфельс, «повседневное – это то, что происходит каждый день, что прорывается сквозь “упорядоченную суматоху” праздников» [Вальденфельс 1991: 40]. То есть повседневная культура включает в себя те нормы и традиции, которые становятся сами собой разумеющимися в социуме (при этом они, несомненно, могут быть представлены диаметрально противоположными явлениями в разных культурах). Повседневное является сферой, где, по выражению Б. Вальденфельса, собираются и хранятся своего рода «смысловые осадки», и процессом, в котором происходит формирование и организация человека и общества [Вальденфельс 1991: 40].
Жизненный путь и исторический процесс идут рядом, однако не всегда бок о бок. Зачастую человек продолжает жить в своём замкнутом мире. Однако бывают случаи, когда в повседневную рутину врываются глобальные перемены, и в жизни одного человека причудливо отражаются основные исторические события[110]. Через призму жизни такого человека можно не только посмотреть на быт и нравы конкретного времени, но и проследить историю целого государства от его становления до распада.
В августе 2009 года экспедиция кафедры этнологии исторического факультета МГУ в Краснодарском крае записала рассказ Александры Сергеевны Кодаш, 1921 года рождения, в жизни которой отразились основные культурные и социальные изменения советской истории. Имя героини намеренно сохранено, поскольку сама она не только охотно шла на контакт и рассказывала о своей судьбе, но и показала и позволила сфотографировать свою «тетрадь», как она сама называла свои записи. Это соединенные металлической скрепкой листы «в клетку» формата А5, на которых Александра Сергеевна записала воспоминания о своих родителях, близких и о своей жизни, которая, пожалуй, достойна экранизации. Представленная статья – это первая попытка рассмотреть, как автобиография рядового жителя может послужить этнографическим источником. В автобиографии отражено то, что информант рассказывает не по просьбе этнографа, а то, что он сам посчитал нужным зафиксировать, то есть то, что для него было действительно важным в момент записи своей биографии.
Жизнь нашей героини была яркой и полной событий и переживаний – жизнью длиной в советскую историю. Вслед за её повествованием мы остановимся на основных вехах, которые она сама посчитала важными, интересными и достойными записи. Александра Сергеевна дала нам интервью, но в своём рассказе чётко следовала своим записям и постоянно сверялась с тетрадью, чтобы не забыть ничего важного.
Александра Сергеевна Кодаш (в девичестве Лёгкая) родилась в станице Ясенская Ейского района в первые годы советской власти, за несколько лет до начала коллективизации. Семья Лёгких считалась зажиточной: у отца – Сергея Семёновича – был большой двор, «был колодец, очень глубокий, кирпичом выложенный, сруб над колодцем» [ЮЭЭ 2009], он держал скотину и даже нанимал работников во время уборки урожая, однако постоянно они в доме Лёгких не жили, работали только в сезон страды. Все члены семьи, включая пятерых детей, с раннего возраста активно включались в трудовую жизнь своего хозяйства. Сама Александра Сергеевна вспоминает, как пасла гусей и свиней:
Выгоню свиней, их много, а когда солнце, они тикают, разбегаются. Я бегаю, не знаю, за какой погнаться. Разбегутся, я иду плачу. Гусей пасли, уточек пасли, ну свое же все было, много было… [ЮЭЭ 2009].
То есть по меркам советской власти Сергей Семёнович Лёгкий был кулаком, за что и был раскулачен во время коллективизации. Сама Александра Сергеевна так описывает подобное выделение кулаков:
Вот и кулак был – работать надо, тогда человек и кулак. А если, конечно, водку пить, да гулять, да в холодке спать, да? Это не кулак, это нищий уже [ЮЭЭ 2009].
[93] К. М а р к с и Ф. Э н г е л ь с. Соч., т. 21, стр. 127.
[94] К. М а р к с. Конспект книги Льюиса Моргана «Древнее общество». «Архив Маркса и Энгельса», т. IX, стр. 89, 90.
[95] А. И. Н е у с ы х и н. Дофеодальный период как переходная стадия развития от родоплеменного строя к раннефеодальному. ВИ, 1967, № 1, стр. 79.
[96] Там же, стр. 86.
[97] В. И. Л е н и н. Полн. собр. соч., т. 43, стр. 158.
[98] См. также: В. И. Л е н и н. Полн. собр. соч., т. 45, стр. 279; «КПСС в резолюциях и решениях…», т. 2, стр. 252.
[99] См. К. М а р к с и Ф. Э н г е л ь с. Соч., т. 26, ч. I, стр. 279.
[100] В. И. Л е н и н. Полн. собр. соч., т. I, стр. 167.
[101] Там же, стр. 153.
[102] См. там же, стр. 153, 154.
[103] См. К. М а р к с и Ф. Э н г е л ь с. Соч., т. 26, ч. I, стр. 279.
[104] Ср. понятие «генеалогический род»: С. М. А б р а м з о н. Формы родоплеменной организации у кочевников Средней Азии. «Родовое общество». ТИЭ АН СССР, т. XIV. М., 1951
[105] Об этом см., например: Н. А. А р и с т о в. Опыт выяснения этнического состава киргизов-казаков Большой орды и кара-киргизов на основании родословных сказаний и сведений о существующих родовых тамгах, а также исторических данных и начинающихся антропологических исследованиях. СПб., 1895, стр. 87 и др.
[106] У некоторых туркменских групп населения дальнее «родство» – «даш гарындаш»; более близкое – «якын гарындаш». Родство по крови – «ган душер».
[107] К. М а р к с. Формы, предшествующие капиталистическому производству, стр. 24.
[108] Эту характерную особенность у монголов и казахов отмечает С. Е. Толы-беков (см. С. Е. Т о л ы б е к о в. Кочевое общество…, стр. 232, 346, 351, 369).
[109] Ср. В. И. Л е н и н. Полн. собр. соч., т. 39, стр. 68.
[110] Об отражении в биографии людей исторических событий и этнографических реалий см. [Туторский 2010].