– Не просто шанс. Я не проиграю. Клянусь.
– Откуда такая уверенность?
– Я никогда не встречала человека, который стрелял бы лучше меня, не видела гончей лучше Бедокура или кого-нибудь, для кого ставки в игре были бы выше, чем наши. – От убежденности, которой горят ее глаза, у него перехватывает дыхание. Здесь, в дымке солнечного света, они приобрели дурманящий оттенок меда, виски и…
Эди кашляет.
Оба оборачиваются к ней. Не говоря ни слова, она устремляет многозначительный взгляд на пальцы Уэса, сжавшиеся на локте Мэгги. И ангельски улыбается.
– Кристина говорит, что кофе готов.
С этими словами она поворачивается и плавной походкой направляется в кухню. Где, скажите на милость, она этому выучилась? Что еще в ее жизни он упустил, пока был в отъезде?
– Она милая, – говорит Мэгги.
– Смотрите только, чтобы она не услышала это от вас. – Уэс морщится и отпускает ее руку. – Ладно, я подумаю над вашим предложением.
От неожиданности ее лицо смягчается.
– Правда?
Маловато для здравомыслия, но достаточно, чтобы принять решение. Он станет настоящим алхимиком, пусть даже всего на несколько недель. Ему не придется поступаться своей мечтой. Пока есть хоть призрачный луч надежды, он обязан ухватиться за него. Даже если за это его возненавидят близкие. Сказать маме, что он будет участвовать в охоте, все равно что отвесить ей пощечину.
В глубине души он всегда знал, что к этому все и сведется: к выбору между своим наследием и своими амбициями. Набожные сумисты в этой стране политиками не становятся. Если он не ассимилируется, права быть избранным ему не видать как своих ушей, ведь большинство людей здесь верят, что сумисты преданы папе, а не президенту. Выборы выигрываются на простой платформе «Новый Альбион – для новоальбионцев». Еще несколько лет назад не проходило дня, чтобы какой-нибудь министр-катарист не громил по радио сумизм как «пособника тирании и врага процветания». А найдется ли лучший способ присягнуть Новому Альбиону на верность, чем убить того самого хала – существо, которое сумисты чтят как святыню? При условии, конечно, что его самого не выгонят из Уикдона, как только узнают, кто он такой.
– Я согласен, – говорит он с уверенностью, которой не ощущает. – Осталось только придумать, как донести это до моих родных.
Кажется, будто весь спектр человеческих эмоций мгновенно проходит по ее лицу у него на глазах. Последним возникает раскаяние.
– Лучше бы вам сделать это поскорее. Мы должны успеть записаться до полуночи.
– До полуночи? Отсюда до Уикдона как минимум три часа езды, – он стонет. – Боже, меня убьют за отъезд без предупреждения!
– Дозвониться я пыталась.
– Да уж, это избавило бы нас от многих бед, – бормочет он. Часы с кукушкой на стене отбивают время. – Остальные мои сестры вскоре явятся домой к ужину. Тогда я им и скажу.
– Где мне вас подождать?
– Подождать меня? О нет, вы останетесь здесь! Вам обязательно надо выпить кофе. И потом, мама мне шею свернет, если узнает, что я отпустил гостью, не накормив ее.
Она бледнеет.
– Вы хотите, чтобы я осталась на ужин?
– Да, – он набрасывает ее куртку на перегруженную вешалку. – Понимаю, вы к такому не привыкли, но у нас гостеприимная семья. Может, даже чересчур, но поверьте, по крайней мере, это будет занимательно.
– Занимательно… – безучастно повторяет она. – Жду не дождусь.
Уэс усмехается ей. А потом понимает, что наконец должен сделать признание, и его жизнерадостность улетучивается.
– Вы наверняка уже догадались, но… Когда я объясню, как намерен поступить, может возникнуть неловкая ситуация, поэтому, наверное, мне следует сразу сказать: наша семья – сумисты. Я сумист. На случай, если это вас беспокоит.
Он собирается с духом, готовясь услышать от нее осуждение, но она только склоняет голову набок и моргает оленьими глазами. Впервые в жизни ему кажется, что он понял, почему говорят, что собаки похожи на своих хозяев. Бедокур смотрел на него точно так же.
– А почему это должно меня беспокоить?
– Я… – Он не сразу подыскивает слова, смущенный собственными опасениями. – Я не знаю.