РОДИТЕЛЯМ МОИМ ПОСВЯЩАЮ
Настал наш час, и снова в путь! К новым художникам, к другим произведениям. Однако прежде оглянемся назад, на путь пройденный, на первый альбом. Другими словами — поразмыслим над станковым искусством (которое мы узнали), чтобы глубже понять искусство, ожидающее нас в этой книге.
Размышление отличается от узнавания, и чем больше узнаешь, тем более хочется размышлять. Размышлять? Это как бы на гору взобраться, чтобы увидеть пройденный путь сверху, весь сразу, точно на ладони. Обозреть единым взглядом! И хотя знаешь дорогу до мелочей, сверху она все равно иная, потому что видится ее общий рисунок. Потому и скажем: размышляя, мы обобщим узнанное раньше.
Размышлять в искусстве нам с тобой — зрителям — необходимо. Да ведь нельзя иначе, если сами произведения искусства оказываются размышлениями авторов-художников. Это их обобщения, обозревание долины жизни, которую они знают, но, подымаясь на высоты искусства, видят заново.
Изобразительное искусство тем замечательно, что мысли (обычно невидимые) в нем оказываются видимы, превратившись в изображения. Вдумайся в это чудо! Не через слово, написанное или произнесенное, открывается нам мысль художника, а через изображение — живописное, графическое, скульптурное. Потому можно сказать: произведения изобразительного искусства — это живописно-пластические размышления художников о жизни и человеке.
Поразмыслим и мы над станковым искусством, то есть обобщим его главный смысл. Начать хотя бы с вопроса: какое из трех известных тебе изобразительных искусств (живопись, графика, скульптура) ты вспоминаешь первым, если слышишь слова: «станковое искусство»?
По-видимому, живопись? И назовешь сразу, не рассуждая! Назовешь и по рассуждении, ибо она не обходится без станка — мольберта. Скульптуру же называют порой не станковой, а камерной, то есть «комнатной», словно подразумевают существование пластики не комнатной, не «тепличной», а значительно более мощной.
Леонардо да Винчи «Мадонна Литта». Темпера Италия. XVI в.
Да, живопись — королева станкового искусства, настоящая хозяйка своих дворцов (художественных музеев). Ее несметные красочные богатства пользуются всеобщим признанием, им почтительно уступают первенство графика и скульптура. Однако чем же замечательна станковая живопись? Разумеется, дело не в станке, хотя он вошел в название большой области искусства. Самое удивительное свойство станковых техник можно назвать «сложной простотой». Станковые орудия действительно просты, но при этом как раз они позволяют художнику создавать сложнейшие живописные произведения. Каждый ребенок знает кисти и краски. Каждый взрослый способен закрепить холст на подрамнике, способен взять кистью краску и нанести ее на плоскость. Но далеко не у каждого краска станет мыслью, наблюдением, живописным обобщением жизни.
Жорж де Латур «Магдалина со светильником». Масло Франция. XVII в.
Живописцы до сих пор работают «по старинке». Все тот же простой мольберт, та же нехитро натянутая ткань, несколько измененные рецепты красок, но все те же они, те же цвета! Только всякий раз, во всякий век неодинаково ложатся краски в изображения; всякий раз ведут они себя по-новому под напором мысли и приказом руки художника. Куда обратится эта мысль, какова она сама? Сколь искусна, как обучена рука, чтоб угодить мысли, наблюдению, чтобы мысль, раздумье художника свободно воплотились в изображение? А сколь верен глаз, как долго, как пристально он может смотреть на окружающее и способен ли он смотреть «внутренним взором»? Здесь наивысшая сложность! Здесь — это значит в творчестве, соединяющем мысль, глаз и руку художника. В изображениях на плоскости существуют правила, законы, однако нет двух одинаковых картин — будь они и созданы по общим правилам-законам. Потому что сила мысли, искусность руки, опытность глаза у каждого свои, неповторимые — индивидуальные. И в разные века, и в творчестве людей одного времени.
Тем хороши простые орудия станковой живописи, что они легко принимают и запечатлевают сложность живых касаний рук думающего, наблюдающего человека. Так и трепещет кисть, несущая краску на холст, так и откликается она на малейшее изменение движения руки, взгляда, настроения, усилия воли и мысли. Стоит всего лишь пристальнее вглядеться в холст, лист, чтобы ощутить эти живые красочные касания, хотя минута их появления отодвигается с каждым днем в прошлое. Будучи в музее, примечай в изображениях следы движений руки, в которых «проглядывает» характер. Движений разных — и медленно-терпеливых, и невероятно стремительных... Будто и сейчас видишь, как металась кисть в руке мастера между холстом и палитрой.
«Владимирская Богоматерь». Темпера Византия. XII в.
В станковой живописи сложность и простота всегда рядом. Холст! Подумать только ... кусок тряпицы! — из которой могли, но не сшили мешка, которую могли, но не пустили на мытье полов ... Да мало ли что могли сделать с холстиной, не попади она в мастерскую живописца, в искусные руки его. Но холст попал сюда! Он послушно напрягся на подрамнике, распластавшись в пружинистую плоскость. Он покрепче оперся на мольберт, чтобы справиться с толчками, ударами, прикосновениями кистей, чтобы усердно собрать с них красочную дань. До тех пор принимает холст драгоценную краску, через которую многоцветным потоком перетекают мысли и наблюдения художника (превращаясь в изображения), пока сам не скроется, не станет одним из слоев картины. О нем редко вспоминают, хотя он держит на себе плотные краски, будь то грунт или живописные изображения. Разве только плетеной фактурой проглянет иногда сквозь прозрачную живопись, как дно мелководной реки.
Нет больше тряпицы-холстины: есть удивительное окно в наличнике — раме. Заглядывая в него, ты как бы одновременно выглядываешь. Но выглядываешь уже глазами художника и видишь мир таким, каким увидел его он, подобно тому, как отражение мира в глазу человека (приглядись!) кажется порой круглой крошечной картиной. Недаром слова «окно» и «око» (глаз) происходят от одного корня; недаром окна домов днем подобны глазам, то блестящим, то темным, а зажигаясь по вечерам, смотрятся с улицы живыми картинами. Да-да, окна то «глядят», то «смотрятся». И очи наши глядят и смотрятся. Глядит и картина, хотя ее смотрят.
Картина действительно подобна очам, а не зеркальному отражению. Зеркало только отражает, а глаза наши способны видеть и «внешним» и «внутренним взором». Чаще мы глядим, наблюдаем окружающий мир, а задумавшись, видим внутренние картины (воспоминания, фантазии, планы, мечты ... Припомни!). Вот почему в одних картинах отражен внешний мир — природа, люди вообще, человек в отдельности, предметы, цветы, животные ... Словом — многое! А в других возможно увидеть и вовсе не существующее, потому что художник уводит наше внимание вовнутрь себя, в воображение, в свои внутренние картины и запечатлевает их на холсте. Но чаще всего художник искусно соединяет наблюдаемое и воображаемое, чтобы выразить особую свою мысль-изображение; или, как говорят в таких случаях, художник создает художественный образ. Чудное это дело — увидеть в картине красочный раздумчивый взор, взгляд художника. Только тогда оживают стены художественных музеев и галерей, когда понимаешь: ты окружен «взорами» художников, и главное не в том, что картины висят здесь как бесценные предметы. Но в том, что они глядят, смотрят со стен, каждая в свое далекое и близкое, в простор и глубину, в прошлое, настоящее и даже будущее.
М. Антокольский «Иван Грозный». Мрамор Россия. XIX в.
Картину справедливо сравнивать с живым существом. Она единственна, не похожа на других, несет в себе мысль, ибо появилась на свет в результате размышляющего взгляда художника. И чаще всего картину называют живым именем создавшего ее человека. Заметь! В музеях так и говорят, показывая живопись, графику, скульптуру: «Это Суриков!», «Там у окна Коненков», «Как прекрасен при солнце Рембрандт!» Когда же имя не сохранилось, о произведении скажут — «Неизвестный мастер».
Даже обитает станковое искусство, подобно людям, под крышей! Как же иначе, если его произведения «дышат» в специальной атмосфере, в специальном режиме влаги и температуры. В музеях легко заметить термометры, а в неприметных местах — плоские ванночки с водой. И наконец, что весьма примечательно (!) — для станковых произведений возможно передвижение, точнее — свободное перемещение из зала в зал, из музея в музей, из города в город, из страны в страну. Потому-то наиболее прославленные оригиналы, словно известные артисты и музыканты, «разъезжают» по всему белу свету. Сейчас и не перечислить, сколько, например, перебывало у нас в стране «иностранцев», то есть произведений из зарубежных музеев.
Так что, если прочувствовать в станковом искусстве личность художника, с полным правом можно сказать: станковое искусство исключительно тонко и живо выражает индивидуальность создавшего его человека, его мысль, нрав, отношение к жизни, сохраняя в ткани произведения неповторимый почерк его руки. В станковом искусстве всегда видишь, а значит чувствуешь особенности именно личного рассказа языком живописи и потому никогда не спутаешь живопись Врубеля и Босха, Сурикова и Ван Гога. Таковым оказывается общий смысл станкового искусства, если не торопясь поразмыслить над ним.
В. Суриков «Боярыня Морозова» (фрагмент). Масло Россия. XIX в.
А впереди, сквозь страницы настоящего альбома проложен путь новый, хотя в чем-то напоминающий уже известный нам. В чем же именно? Возможно, кто-то недоумевает, почему вдруг автор решил повторить разговор о живописи, графике, скульптуре? Ведь, действительно, в этом альбоме перед глазами читателя проходят произведения тех же видов искусства, хотя живопись на сей раз не всегда исполнена в красках, но в цветных камнях, цветном стекле; хотя картины теперь врастают в стены домов, да и вообще они иногда похожи скорее на сверкающие плащи, в которые красоты ради закутываются городские здания, но совсем не похожи на удивительные ... «окна-очи».
Не правда ль, это искусство кажется знакомым, как постепенно становится знакомым лицо часто встречающегося человека? Припоминаешь? Кто не встречал памятников на улицах и площадях городов? Кто не замечал хотя бы беглым взглядом мерцающих изображений на стенах домов, метро? Кто не держал в руках книгу, далеко не всегда вспоминая о художнике, создавшем ее внешний облик?
Возможно, наши читатели, глядя на памятник или украшенное цветными каменьями здание, сами поименовали искусство, к которому мы обращаемся. «Монументально»! Наверняка кто-нибудь сказал именно так, рассматривая на улице величавые, полные глубокой мысли произведения. Правильно! В этом альбоме мы и познакомимся с монументальным искусством, во многом отличающимся от искусства станкового.
Монументальное искусство, прочно связанное с землей породившего его города, страны, — это искусство, размышляющее о великих людях, великих событиях, равно как украшающее город вечной монументальной красотой, столь разнообразной в разные века.