– Дай-ка взглянуть, – нетерпеливо сказал Семиряков и потянул руки под стол.
Никита вздохнул эдак тяжеловато, мотая головой, но спорить не стал.
– Бери, – сказал он.
Павел Саввич поднял стопку бумаг, исписанных гуашью, разложил её на столе и принялся внимательно изучать каждую из миниатюр.
– И когда ты научился так виртуозничать? – Татьяна Лукьяновна присоединилась к просмотру.
– Дык, наверно, когда выводил из кирпича живописные своды. Выводил, выводил, да вывел саму живопись.
И действительно, в его работах тесно извивались и переплетались линии различной толщины и разнообразного цвета, сочетанием своим создавая таинственные образы.
– Я что-то подобное видела на выставке живописи австралийских аборигенов, – сказала Татьяна Лукьяновна. – В Эрмитаже.
Семиряков поднял брови в знак недоумения. А Никита нахмурился.
– Нет, нет, я не смеюсь, – продолжила профессиональная собирательница всего лучшего среди человечества, – они вовсе не какие-нибудь дикари. Эти аборигены, когда начинают жить в цивилизованном мире, становятся замечательными художниками и проницательными философами. Любую европейскую знаменитость заткнут за пояс. Так что нет, я не смеюсь.
– Да, да, возможно, возможно, – молвил галерист повышенным тоном. – А кстати, поглядите здесь разные авторские руки. Это одно, а это другое, – он тыкал пальцем в разложенные бумаги.
Никита облегчённо хихикнул. Должно быть, почувствовал себя здешним аборигеном, способным заткнуть за пояс любого столичного искусника.
– Это Степан принёс мне показать, а я оставил у себя.
– О-го-го! – Воскликнула Татьяна Лукьяновна. – Он тоже, что ли, сводами вдохновился?
– Не знаю. Мы друг другу в том не признавались.
– Прикажу нашему плотнику рамки сделать, – сказал Семиряков, собирая бумаги снова в стопку.
А когда он воротился к своему «тяни-толкаю», у калитки под сводом из крон яблонь предстал поджидающий его Анастасий с пухлой папочкой.
– Вот принёс тебе дочкины картинки, хоть Ольга Анастасьевна всячески возражала, – сказал тот.
– Ну-ну, пойдём, поглядим, – галерист учуял небывалый сегодняшний успех в собирательском деле.
Когда они вошли в дом и Анастасий вынул картинки Ольги Анастасьевны, расставляя их на стульях, Павел Саввич аж присел будто на какой-то воздушный стул. Из лоскутков бумаги различной величины исходила хрупкость, лёгкость и глубокая символичность чего-то не поверженного, хотя были там вроде простые этюды окрестностей. И все работы выдавали необычайно тонкий вкус, используя смешанную технику пера с тушью и пастели.
Так, среди окрестных живописцев оказались и сугубо местные жители. Все их работы полнили галерею. И кони Мирона, глиняные, деревянные, бронзовые, удачно согласовывались с ними. Витрина пространственного ансамбля Дома искусств состоялась в полной красе.
Мирон в свою очередь усиливал деятельность. «Вот уж поведение так поведение, – удивлялся он сам себе. – отыскалось, отыскалось оно. Моё». Наплодил живых коней изабелловой масти, наплодил изваяния их.
Но вылепил он и фигуры человеческие. Одна из них уже давно потаённо стояла в мастерской при конном заводе, и никому не показывалась. Так же, как от всех скрывалась и таинственная женщина, чьим портретом была та скульптура. Священность. Мирон-Подпольщик уже иначе оправдывал прилипшее к нему прозвище. Никуда не деться от этого конспиративного образа, хоть поведение его решительно изменилось, и самому казалось неузнаваемым. И вот однажды он задумал изваять статую Василька. Эта мысль будто кольнула его неким шприцом и влилась непосредственно в душу. Скульптура началась и завершилась сходу, без предварительного эскиза. Руки художника будто сами всё слепили. Так он и сказал архитектору, когда представил ему бесподобное произведение скульптурного искусства, насыщенное жизненным духом. «Руки сами это слепили». Тот мгновенно оценил чрезвычайную выраженность в изваянии, а также приметил и удивительно точное попадание произведения в масштаб. Глаз архитектора, намётанный на благородные пропорциональные соотношения всяких пространственных форм, сходу определил увеличение натурального размера Василька точно на число квадратного корня из «золотого сечения». И немедленно вызвался создать для него соответствующий постамент. Павел Саввич Семиряков, узнав о статуе и постаменте, не раздумывая, отважился оплатить изготовление памятника, отдав на это всё своё оставшееся денежное богатство. Памятник состоялся, словно давно ожидался всеми как нечто должное. Его отлили в бронзе и поставили на берегу пруда, объединяющего новый ансамбль на месте бывшей помещичьей усадьбы. У его подножия круглогодично лежат свежие цветы-васильки.
55. Долг
Злодей не просто так оказывал лечащую помощь гражданам. Он овладел поведенческим началом вылеченных и отрезвлённых им людей. То ли при содействии проглоченного им Молева, то ли благодаря собственному ноу-хау. Скорее всего, второе. Он совершенно незаметно включал в условия лечения некие токи, токи подчинения ему через те же денежные средства. Поначалу он в качестве платы заставлял их прославлять его как имеющего власть по всем существующим каналам связи, что, собственно, особых усилий не требовало. И, выждав некоторое время, эту власть он распространил на всё их поведение. Повсюду, близ адресов теперь полностью здоровых людей, стала наблюдаться повышенная преступность. Не та, о которой беседовали зодчий со священником. Не из творческой свободы вырастало право на неё, а из воли чужой, то есть, под давлением или по науськиванию или по соблазну. В геометрической прогрессии росло число насилий, грабежей, разврата. И правоохранительные органы оказались бессильны что-либо предотвратить или наказать, поскольку всё происходило вне правового поля. Злодей был доволен. Плата нравилась ему. И отрезвлённое население бывших владений помещика Флавьева тоже оказалось его данниками. Оно повадилось всяко бесчинствовать. Грабили друг друга, насиловали. Цветастый шатёр, перенесённый на лесную поляну, вновь стал центром притяжения. В нём царил разврат и культ злодея. Новый Дом искусств, созданный зодчим, значительно опустел. Все игры и самодеятельность, получив совсем иной смысл, переместились туда и лишь набирали силу, вовлекая всё больше и больше селян, да и жителей города N, благо, автобусное сообщение тоже набирало мощностей и приносило прибыль.
Хе-хе-хе, – язвительно говаривал злодей архитектору, – глядите-ка, и это ваше заведение я одолел. Народ любит меня беззаветно, и я повелеваю его поведением.
Но сколь ни велики были денежные средства злодея для свершения гуманных дел и их последствий, вскоре они иссякли. Ареал его влияния перестал расширяться. И не мог он поддерживать свою славу долго. Она угасала. Правда, излеченные и отрезвлённые люди, а также их родственники не прекращали бесчинствовать, хоть и тайно. А оттого, что зависимость от него была прямой, их злодеяния ограничивались настолько, насколько хватило средств самого злодея…
Вместе с тем, предводитель злодейства, занимаясь гуманной деятельностью, не упускал из памяти неудачу с уничтожением церкви. Осечку. И вот, полностью исчерпав себя на поприще гуманизма, мог бы он успокоиться, наконец, да коротать жизнь где-нибудь в тихом уголке планеты. Но осечка в Муркаве сопровождала его всюду и всегда. Она-то и не давала ему никакого покоя. И теперь, оказавшись не у дел, эта досада превзошла его самого. Он всё время, днём и ночью задумывал некий иной способ всё-таки отомстить архитектору. Однажды, вспомнив о своём чуть ли не утраченном умении вызывать любые атмосферные и тектонические явления, он заново приступил к тренировкам. Сначала повызывал грозу, чему неожиданно научился в своё время. «Нет, мощности не хватает». Тогда попробовал тоже изученную ранее методику создания смерча собственным телом. «Нет, не то, слабовато». Надо бы сочинить что-нибудь новенькое, неиспробованное, да в нём применить способности при помощи проглоченного Молева. Землетрясение. Точечное. Подлые толчки из недр. «Угу. Не пробовал, но, пожалуй, самое то, что надо. Используем приказы самым подлым духам»! И однажды ночью, подкравшись к храму, он принялся буравить начальственным взглядом землю. Та дрогнула под ним. Поначалу чуть-чуть. Затем, он стал обходить храм вокруг, буравя властным взглядом весь периметр. Земля качнулась под храмом. Ещё. Качнулась сильнее. И ещё. Наконец, весь грунт под храмом пустился в дрожь. И желанное обрушение, наконец, случилось. Колокольня упала, подмяв под себя чугунную скамеечку с вензелями, своды обвалились, рассыпав и схоронив мозаичные лики по всему полу. Устояла лишь расписанная архитектором алтарная часть, и чудом уцелел иконостас, ничуть ни пострадав. Святые предстали на всеобщее обозрение.
Все жители Муркавы проснулись из-за необычного грохота, непохожего ни на грозу, ни на взрыв. Отец Георгий первым выскочил на улицу и различил в темноте сгорбленного злодея, зигзагом скачущего вдоль улицы к выезду из села. Священник проводил его взглядом, обратив внимание, как тот, пробегая мимо избы зодчего, остановился, манерно отдал честь и скакнул дальше по косогору вниз, вниз и вниз, окрылённый успехом и задумывая его продолжение у стен Дома искусств. Архитектор тоже вышел на крылечко. Недалеко стоял в недоумении священник. Подошёл к нему, и они оба приблизились к храму. На его месте опускалась пыль.
– Вот вам и адиафора, духовная серединность, – сказал священник. – У этого типа, что убегал, тоже есть Молево?