Монгольское нашествие на Русь 1223–1253 гг.: читать начало книги онлайн

Все позднейшие летописи, излагая события вокруг битвы на Калке, пользовались одной из трех указанных версий Повести. Исключением являются «избыточные» сведения, сохранившиеся в Своде 1448 г., отразившемся в Софийской I и Новгородской IV летописях. Этот извод Повести иногда выделяют как четвертый. В нем сведены версии, представленные в Новгородской первой и Ипатьевской летописях. Иногда компиляция буквальная, одни и те же события упоминаются дважды (например, бой с монгольским авангардом у Днепра) или грубо совмещены топонимические ориентиры (например, «на Заруб к острову Варяжскому»). Однако там имеются также уникальные сведения (например, о прибытии смоленского отряда из 400 человек). В качестве характерной черты можно назвать присутствие пространного рассказа о гибели на Калке былинного богатыря Александра (Алеши) Поповича и его 70 «храбров».

В целом можно сказать, что четыре извода Повести почти не содержат неразрешимых противоречий и их сопоставление дает вполне объемную картину первого монгольского нашествия на Русь.

Расправившись с аланами, монголы нанесли поражение самым крупным объединениям половцев. Вероятно, еще на Северном Кавказе. Жизнеописание Субэдея в «Юань ши» сообщает, что, преодолев горы, монголы «вышли там, где [их] не ожидали», а затем:

Храпачевский считает, что под рекой Буку следует понимать Кубань, что вполне логично, так как это крупнейшая река в западной части Северного Кавказа. Русские летописи, сообщая о разгроме половцев, не указывают места:

Этот вариант Повести в Ипатьевской летописи можно условно назвать «волынской редакцией». Другую редакцию отметим как «киевскую». Она начинается с того же:

Сопоставление этих известий позволяет идентифицировать «Юрки» из «Юань ши» и «Юрья» из «киевской» Повести с Юрием Кончаковичем, главой самого крупного половецкого объединения на Дону и Северном Кавказе. Его союзник Даниил Кобякович (вероятно, «Татаур» из «Юань ши») был сыном хана Кобяка, главы половецкого объединения из Лукоморья («лукоморских половцев»).

К концу XII в. на границах Южной Руси половцы, то есть западные кипчаки, сформировали два крупных союза: приднепровский и донской. В приднепровском объединении ведущую роль играл лукоморский хан Кобяк, контролировавший прежде степь в низовьях Днепра и в Крыму. Он погиб в борьбе с русскими князьями в 1183 г. Донской хан Кончак, сын Отрока (Атрака) (†1172), внук Шарукана, известен по русским летописям с 1174 г. Уже в те годы Кобяк выступал его союзником. Кончак многократно воевал с русскими князьями. Размещение его станов вдали от границ Руси долго позволяло ему укрываться от ответных нападений. Контроль над важными торговыми путями в Волго-Донском междуречье позволял орде Кончака пребывать в исключительном достатке, формируя основу протогосударственного образования. Имя Кончака известно по «Слову о полку Игореве», где он выступает победителем новгород-северского князя, совершившего неудачный поход в степь. Но дальновидный хан, пленив Игоря Святославича, сумел добиться в итоге не только мира, но и союза с черниговцами, а сын Игоря Владимир взял в жены именно Кончаковну. К началу XIII в. интеграционные процессы между русскими и половцами зашли очень далеко. Степные налеты фактически прекратились, точнее, стали управляемыми. Как видно из имен, главные половецкие правители приняли христианство. Кончак умер ок. 1201 г. Его матерью была грузинка, и он имел плотные контакты как с грузинскими правителями, так и с аланскими. Наследником его владений и богатств, судя по всему, выступал сын Юрий. Дочь Юрия Кончаковича в 1205/1206 г. стала первой супругой Ярослава Всеволодовича, впоследствии великого князя, тогда правившего в Переяславле Русском.

Ведущий специалист по истории евразийских кочевников Светлана Александровна Плетнёва (1926‒2008) считала, что известный по летописям хан Котян возглавлял половцев, кочевавших западнее Днепра[79]. Основанием для такого заключения, возможно, являлось то, что он был тестем Мстислава Мстиславича Удалого, правившего в 1219‒1227 гг. в Галиче. Однако в «волынской версии» Повести имени Котяна нет. Он упоминается в «киевской», для которой Юрий Кончакович предстает почему-то уже второстепенным персонажем: упоминается без отчества и вслед за Даниилом Кобяковичем. Кончак назван главой тех половцев, что после монгольского погрома пришли к «Змиевым валам» у Переяславля, то есть восточнее Днепра. Вероятно, он был союзником лукоморского Даниила Кобяковича, но контролировал земли чуть западнее Днепра. Скорее всего, его орда кочевала южнее р. Рось, в окрестностях которой в начале века правил Мстислав Мстиславич, ставший его зятем. (†1228), сын Мстислава Ростиславича, внук киевского и смоленского князя Ростислава Мстиславича, на рубеже XII‒XIII вв. правил где-то в южнорусских землях — упоминается как князь в Треполье и Торческе. Затем получил смоленскую волость Торопец, откуда в 1209 г. был приглашен в Новгород. В 1215 г. предпринял удачную попытку захватить Галич, но в 1216‒1218 гг. вернулся в Новгород, откуда потом опять ушел в Галич, где к 1223 г. держался уверенно.

«Киевская версия» Повести сразу вслед за прибытием Котяна сообщает, что он совместно с другими «половецкими князьями» отправился на поклон к своему зятю Мстиславу «Галицкому» и «дары принесе многы: кони и вельблуды, и буволы и девкы, и одариша князь руськыхъ». Дары достались всем русским князьям, но основной участник событий здесь — Мстислав Мстиславич. К нему молит Котян:

Эту угрозу князь принимает всерьез и, обращаясь к остальным, приводит другой аргумент:

В «волынской версии» Повести все это обсуждение происходит на специально созванном в Киеве княжеском съезде, который в итоге постановил:

Участниками съезда названы:

К весне 1223 г. в Киеве правил князь (†1223), сын киевского князя Романа Ростиславича, внук киевского и смоленского князя Ростислава Мстиславича. Какое-то время на рубеже 1170‒1180-х гг. он наместничал в Пскове как ставленник новгородского Мстислава Ростиславича, отца Мстислава Мстиславича Удалого. Отчинным владением его был Смоленск, который он унаследовал в 1197 г. В 1212 г. он в союзе с Мстиславом Мстиславичем захватил Киев и закрепился в нем. На его дочери был женат Константин Всеволодович (1185‒1218), сын Всеволода Юрьевича Большое Гнездо и аланской княжны. То, что половцы первоначально пришли к Переяславлю — владению Юрьевичей, может указывать на их желание привлечь к войне именно суздальцев. Хотя, конечно, это вполне традиционное место прибытия кочевников к границам Руси.

Во Владимир к Юрию Всеволодовичу тогда тоже посылали, но сам он не пошел, послав племянника — Василько Константиновича с ростовцами. Тот на Калку к битве не успел, а узнав о поражении, повернул обратно от Чернигова[82].

Вторым по значимости князем на съезде в Киеве «волынская версия» Повести называет (†1223). Сын киевского князя Святослава Всеволодовича, внук киевского и черниговского князя Всеволода Ольговича, он, вплоть до смерти брата Всеволода Чермного, случившейся около 1213 г., судя по всему, был князем козельским. Как черниговский князь упоминается с 1219 г. Он сформировал второй по значимости после киевского отряд, отправившийся в степь против монголов.

Младшие князья, названные так в «волынской» Повести:

1. (1201‒1264), сын Романа Мстиславича Галицкого, внук киевского князя Мстислава Изяславича, сразу после смерти отца наследовал Галич и Волынь (1205‒1206), но вскоре был изгнан и впоследствии много лет вел борьбу за возвращение отчины. В 1215‒1231 гг. он сохранял за собой Волынь, которую потом передал брату Васильку (1203‒1269). Именно при Данииле, судя по всему, была составлена «волынская версия» Повести, в которой значительное место уделено его действиям в битве на Калке.

2. (†1245), сын киевского и черниговского князя Всеволода Святославича Чермного. Чем владел до 1223 г. неизвестно — некоторое время в 1206 г. сидел в Переяславле Русском. После гибели на Калке дяди Мстислава Святославича занял Чернигов, который сохранил в качестве стольного града до своей смерти. Впоследствии принимал участие в борьбе за Киев, Новгород и Галич, в каждом из которых успел покняжить.

3. , сын киевского князя Мстислава Романовича. Активный участник междоусобных войн, куда посылал его отец. На стороне Мстислава Мстиславича участвовал в Липицкой битве. В 1218‒1220 гг. княжил в Новгороде, откуда совершил удачный поход в Ливонию. После битвы на Калке не упоминается до 1239 г., когда был посажен Ярославом Всеволодовичем князем в Смоленске. Там, вероятно, и умер.

В ходе переговоров с русскими половцы использовали символический ход: крестился «великий князь Половецкий» (Бастый)[83]. Теперь нельзя было говорить, что помощь оказывают «поганым»; верховный половецкий правитель стал христианином. Впоследствии он нигде не упоминается, и о его статусе можно судить только из этого сообщения. Возможно, это сын Юрия Кончаковича, так как был назван «большим из всех половцев». «Волынской» Повести вообще известно только два эти половецких имени: Котян там не упоминается, хотя хорошо известен по Ипатьевской летописи. С другой стороны, странно, что христианин Юрий не крестил своего сына раньше. Как бы то ни было, но крещение Басты отмечено как один из результатов съезда князей, где был закреплен военный союз с половцами. Очевидно, статус этого «великого князя Половецкого» был далек от рядового, а его конфирмация — знаковая акция.

Кроме того, Киевский съезд, судя по всему, принял решение о времени и месте сбора войск. Это довольно длительный процесс. На сбор могли выделить и месяц и два. Информация о подготовительных мероприятиях успела достичь монголов, которые попытались воспрепятствовать обострению конфликта — направили посольство. Когда князья прибыли к Зарубу на Днепре, к ним явились монгольские делегаты. История с монгольскими переговорами представлена только в «киевском» изводе Повести. Послы начали увещевать русских:

Суть речи монгольских дипломатов та же, что при переговорах с половцами против алан. Примитивная военная хитрость. Однако исследователи нередко доверяют искренности таких предложений. Основной аргумент: монголы не были заинтересованы в войне с русскими. И сил не было, и лесные княжества вне зоны их интересов. Гадать тут сложно. Но важно отметить, что в традиции у монголов была практика направлять посольства накануне войны. С одной стороны, это позволяло произвести разведку. С другой стороны, это легитимизировало саму войну, в которой они превращались из инициаторов в жертв, пытавшихся всеми силами предотвратить кровопролитие.

Кроме того, зададимся вопросом: а из кого могло состоять такое посольство? Кто из монголов говорил по-русски? Или русские князья понимали монгольский? Вариант — половцы. Но это выглядит дико, когда половцы сами себя называют монгольскими конюхами и подговаривают напасть на своих собратьев. Аланы? Венецианцы? Думаю, что самый простой вариант: бродники. Они и русский знали, и половцев могли назвать «погаными» (язычниками, каковыми многие половцы давно не являлись), а монголов «богом пущенными» (если только это не риторическая фигура летописца). Но главное, мы получаем объяснение их убийства. Не было такой русской традиции убивать послов. Часто пишут, что для монголов это было тягчайшим преступлением и поводом для мести. Но и на Руси к послам относились с неизменным почтением. Вероятно, в данном случае их всерьез-то не восприняли, если перед князьями предстали бродники, то есть преступники, грабители с большой дороги, которые назвались послами неведомых бусурман.

Характерно, что после избиения первого посольства монголы прислали второе — случай исключительный. Второе посольство (вероятно, уже не из бродников) примерно повторило слова первого, но уже без антиполовецкой риторики:

Это речь мусульманина. Особенно впечатляет оборот «всем Бог», который резанул некоторым переписчикам: какой единый Бог может быть у русских и монголов или поганых половцев? В некоторых списках Повести даже переиначено с прибавлением: «да всем есть бог и правда»[86]. Вряд ли это стилизация летописцев.

Второе посольство русские признали и отпустили. Оно прибыло, когда они уже двинулись в степь, прикрывая днепровские пороги и переправы: «и не дошедше Олешья, и сташа на Днепре»[87].

Далее в Новгородской первой сообщается, что сразу после расставания с монгольскими послами русский авангард во главе с Мстиславом Мстиславичем форсировал Днепр и атаковал «сторожи татарьскыя». У князя было 1000 «воев», и он быстро победил. Противник бежал столь ретиво, что вынужден был бросить своего «воеводу» «Гемябега», укрыв «в кургане половецком»: «погребоша воеводу своего Гемябега жива въ земли, хотяще животъ его ублюсти»[88]. Но дружинники Мстислава этого «воеводу» нашли и передали с разрешения князя половцам, которые немедленно того прибили. Очень странная история. И имя у Гемябека не монгольское, и не известны такие случаи, что монголы своих бросали. Надо полагать, что в этом случае русские встретили иноплеменный отряд.

Всех этих историй нет в «волынской версии» Повести. Там все вращается вокруг Даниила Романовича, который, скорее всего, был главным информатором. Отсюда и уважительное отношение к другим князьям, упоминаемым поименно; много подробностей хронологических и топографических. Указано, что от Киева князья «месяца апреля» пришли «к реке Днепру ко острову Варяжьскому», где был назначен сбор войск:

Изложение исполнено личными впечатлениями и эмоциями. С другой стороны, это позиция «молодшего» князя, которого, вероятно, не допускали к переговорам с монгольскими послами — он мог о них не знать. Зато зафиксирован эпохальный момент встречи цивилизаций. Ведь русские никогда не видели монголов, знали о них только по рассказам половцев. И тут вдруг приходит весть, что прибыли охотники из Галича к острову Хортица на Днепре и заметили на другом берегу монгольский отряд. Молодой Даниил вскакивает на коня и гонит что есть мочи туда, чтоб посмотреть на диковинных запыленных всадников, явившихся из незнаемых областей: «и гна вседъ на конь видети невиданьноя рати». За Даниилом мчатся многие другие «коньници» и молодые княжичи. Но когда они прибывают к указанному месту, степняков и след простыл. Любопытствующие подробно расспрашивают очевидцев — галицких охотников. Летописец обозначает их статус — «выгонци Галичькыя»; и называет имена предводителей — Юрий Домамирич и Держикрай Володиславич. Речь о прежних жителях Галича, которых община изгнала в силу политических коллизий. Такие оседали обычно в нижнем течении Днестра, где основали несколько торговых поселений и управлялись, судя по всему, выборными представителями из числа опального галицкого боярства. К Хортице они прибыли «от моря» и ладей у них было чуть ли не тысяча. Большой отряд, очевидно, собирался примкнуть к отрядам галичан, то есть Мстислава Мстиславича. Для обитателей черноморского побережья будущей Новороссии спокойствие в степи было первостепенной заботой — для половцев они были почти союзниками. Однако для русских князей статус «выгонцев» вряд ли относился к «рукопожатным». Тем не менее в данном случае их не только отвели и представили старшим князьям, но впервые удостоили упоминания в летописи. Юрий Домамирич докладывал стратегическую информацию лично Мстиславу Романовичу Киевскому, с которым был и Мстислав Черниговский. Но прежде их засыпали вопросами Даниил сотоварищи. Впечатления очевидцев о монголах были неоднозначными: Юрий сказал «стрельцы», а иные утверждали «простые люди типа половцев», но Юрий отрезал «ратници суть и добрая вои».

[79] Плетнева 1990. С. 169–170.

[82] ЛЛ, 446–447.

[83] ИЛ, 741.

[86] См. разночтения: НПЛ, 266.

[87] НПЛ, 62, 265–266.

[88] НПЛ, 63, 266.